«Взятие Измаила» Михаила Шишкина: подробный разбор и пересказ романа

Есть книги, которые читаются легко, как прогулка по ровной аллее, а есть книги-крепости: к ним нельзя подступиться с наскока, их стены приходится брать штурмом, и только сдавшийся читателю текст открывает свою настоящую ценность. Роман Михаила Шишкина «Взятие Измаила», вышедший в 2000 году и удостоенный Русского Букера, относится именно ко второй категории. Это одна из самых сложных, самых красивых и самых обсуждаемых книг русской литературы рубежа веков — произведение, которое критики называли то «последним великим русским романом», то головоломкой для избранных. В этой статье мы подробно разберем, о чем эта книга, как она устроена, какие идеи в ней заложены и почему ее стоит прочитать даже тем, кто привык к более традиционной прозе.

Об авторе: русский писатель между двумя культурами

Михаил Павлович Шишкин родился 18 января 1961 года в Москве, в семье инженера и учительницы литературы. Он окончил Московский государственный педагогический институт иностранных языков, работал переводчиком, преподавал, но в 1995 году переехал в Швейцарию, где живет и по сей день. Этот биографический факт принципиален для понимания его прозы: Шишкин — редкий пример русского писателя, который творит на русском языке, находясь физически и культурно вне России, в постоянном диалоге с европейской традицией. Он единственный, кто получил три главные российские литературные премии: «Национальный бестселлер», «Большую книгу» и «Букер» — последний как раз за «Взятие Измаила».

Шишкина часто называют продолжателем линии Набокова — и не только потому, что оба писали о России из эмиграции. Их роднит отношение к языку как к высшей реальности, к слову как к материалу, из которого строится не просто текст, а целый мир. Сам Шишкин называл своими учителями Joyce, Набокова, Бунина, а также русскую агиографическую традицию. «Взятие Измаила» — третий роман писателя, завершающий его раннюю трилогию, куда также входят «Всех ожидает одна ночь» и «Уроки каллиграфии». По признанию автора, эти три книги — три попытки сказать одно и то же разными способами, три приступа к одной и той же крепости.

Название и его смыслы: почему именно Измаил

Заголовок романа отсылает к знаменитому штурму турецкой крепости Измаил войсками Александра Суворова в декабре 1790 года. Перед приступом Суворов произнес слова, вошедшие в историю: «Два дня мне стоять, два часа штурмовать, на третий день — пировать, или я умру под Измаилом». Крепость считалась неприступной, но была взята стремительным ударом. Этот исторический эпизод присутствует в романе непосредственно: одна из ключевых сцен — школьный спектакль, в котором дети разыгрывают взятие Измаила, с картонными стенами, бутафорскими саблями и наивным пафосом.

Но, разумеется, название метафорично и многослойно. Вот лишь несколько уровней его прочтения:

• Штурм языка. Сам Шишкин признавался, что писал роман как попытку «взять» русский язык, овладеть им полностью, пропустить через себя всю его стихию — от церковнославянской торжественности до канцелярита и уличного просторечия. Текст книги действительно представляет собой гигантское языковое пиршество, где стили смешиваются и переливаются.
• Штурм чужой памяти. Главный герой собирает и присваивает чужие истории жизни — и само написание книги уподобляется взятию чужих крепостей-судеб.
• Штурм времени и смерти. Главная крепость романа — это время, которое уносит все: людей, любовь, детали быта. Единственный способ «взять» время — превратить его в слово, в рассказ, в память.
• Штурм любви. Любовь в романе — это тоже осада и взятие: двое людей становятся друг для друга неприступными крепостями, и счастье возможно только тогда, когда стены пали.

Школьный спектакль с его картонной крепостью придает всем этим смыслам дополнительную иронию: великие штурмы истории в конечном счете оборачиваются детской игрой, но именно в этой игре — и есть настоящая жизнь, потому что дети играют всерьез.

Композиция: книга как мозаика, а не как линейный сюжет

Первое, что ошарашивает читателя «Взятия Измаила», — его устройство. Это не роман с привычным сюжетом, завязкой, кульминацией и развязкой. Это гигантская мозаика, смонтированная из сотен фрагментов: чужих рассказов, исповедей, писем, газетных заметок, снов, воспоминаний, исторических анекдотов. Сам автор определял жанр как «роман-анекдот» в старинном смысле слова «анекдот» — то есть рассказ о частном случае, о человеческой судьбе.

Принцип организации текста — монтажный. Шишкин сознательно отказывается от традиционного повествования в пользу техники, восходящей к кино и к модернистской прозе: фрагменты сопоставляются, сталкиваются, перетекают один в другой по ассоциативному, а не логическому принципу. Слово в одном рассказе отзывается эхом в рассказе другом; деталь, мелькнувшая на сотой странице, выстреливает на трехсотой. Читатель, привыкший следить за сюжетом, поначалу теряется — но тот, кто принимает правила игры, обнаруживает, что все кусочки мозаики складываются в поразительно цельную картину.

У этой мозаики, однако, есть каркас — две сквозные линии, которые держат конструкцию:

1. История любви рассказчика и Маши.
2. Семейная сага Маши, охватывающая несколько поколений и весь русский XX век.

Все остальные сотни историй так или иначе сгруппированы вокруг этих двух осей, рифмуются с ними,комментируют их, повторяют их на разные лады.

Главный герой и его метод: рассказчик как собиратель судеб

Повествование ведется от лица Александра Трепова — юриста, человека, который по роду занятий и по складу характера выслушивает чужие истории и записывает их. Он — своеобразный Харон наоборот: не перевозит души в царство мертвых, а вылавливает их из реки забвения и переправляет в царство слова. Его юридическая профессия символична: он как бы ведет бесконечный процесс, собирает свидетельские показания о жизни — и в конечном счете составляет дело против самого времени и смерти.

Трепов — человек без ярко выраженной собственной биографии, он словно растворен в историях других людей. Эта «прозрачность» рассказчика — важный прием: Шишкину нужен не герой с характером, а герой-инструмент, герой-слух, через который говорит сама жизнь. Постепенно, однако, мы узнаем и его собственную историю — историю любви к Маше, которая оказывается единственной по-настоящему важной вещью в его жизни, его личной крепостью, которую он пытается взять и не может удержать.

Маша и ее семейная сага: XX век через частную жизнь

Маша — возлюбленная рассказчика, женщина, в которую он влюбляется еще в юности и любовь к которой проносит через всю жизнь. Но роман интересует не столько романтическая интрига, сколько то, что Маша приходит к герою вместе со всем своим родом, со всей своей памятью. Через истории ее семьи — бабушек, дедушек, родителей — в книгу входит большой русский XX век: дореволюционная Россия, революция и Гражданская война, эмиграция, советская школа, война, коммунальные квартиры, оттепель, застой, перестройка, девяностые годы.

Шишкин принципиально не пишет исторический роман. История в «Взятии Измаила» не декорация и не сюжетообразующая сила — она просачивается в частную жизнь, как вода сквозь стены подвала. Аресты и войны, голод и эвакуация показаны не через события, а через последствия: через искалеченные судьбы, через семейные тайны, через вещи, оставшиеся от исчезнувших людей, через интонации, с которыми пожилые женщины вспоминают свою молодость. Это, пожалуй, главная историософская идея романа: история — это не то, что пишут в учебниках, а то, что рассказывают друг другу выжившие.

Рассказы Маши и рассказы о Машиной родне образуют внутри книги своеобразный «семейный эпос» — но эпос, написанный не гекзаметром, а шепотом, сбивчиво, с умолчаниями и оговорками. Трепов слушает Машу так же, как слушал своих клиентов: жадно, влюбленно, пытаясь понять женщину через тех, кто ее создал. И здесь возникает один из самых пронзительных мотивов книги: любящий всегда опаздывает, потому что любимый человек — это всегда сумма жизней, прожитых до встречи с ним, и в эти жизни доступа уже нет.

Швейцарский сюжет: Россия, увиденная из Европы

Значительная часть книги связана со Швейцарией — страной, где живет сам Шишкин и куда попадают многие его герои: кто-то в эмиграцию, кто-то на заработки, кто-то лечиться, кто-то умирать. Швейцария в романе — не просто география, а оптическая точка, с которой русская жизнь видна иначе: как бы в отдалении, яснее и страшнее одновременно. Русские герои на фоне альпийских пейзажей, благополучных городков и чинного европейского быта выглядят еще более потерянными и трогательными, а их истории — еще более дикими.

Этот двойной взгляд — из России и на Россию — фирменный знак зрелого Шишкина. В «Взятии Измаила» он работает на главную идею книги: любая жизнь есть рассказ о себе, и неважно, где этот рассказ произносится — в московской коммуналке или в швейцарском пансионе. Смерть и любовь одинаковы во всех точках карты.

Ключевые темы и идеи романа

Слово как способ победить смерть

Центральная тема книги — речь, рассказ, слово. Люди в романе непрерывно говорят: исповедуются, вспоминают, сочиняют, врут. И постепенно становится ясно, что рассказ для героев Шишкина — это не коммуникация, а способ существования, единственная доступная человеку форма бессмертия. Все умирает, все забывается, но сказанное и записанное слово уводит происходящее из-под власти времени. Недаром рассказчик — собиратель историй: он уподобляется автору, а автор — Богу, который сохраняет мир, называя его.

Отсюда и знаменитая шишкинская формула, проходящая через всю книгу: жизнь — это то, что про нас рассказывают. Человек состоит из историй о себе, и когда иссякают рассказчики, иссякает и он.

Память как любовь и любовь как память

Любовь в романе неотделима от памяти: любить — значит помнить, хотеть запомнить, не соглашаться на забвение. И наоборот: память — это форма любви к тем, кого больше нет. Трепов любит Машу в том числе и посмертно, и на расстоянии, и в прошедшем времени — его любовь существует прежде всего как рассказ о ней, как нескончаемое припоминание деталей: запаха волос, интонации, сказанной когда-то фразы.

Язык больше говорящего

Шишкин показывает, что язык не принадлежит человеку — это человек принадлежит языку. Рассказы его героев состоят из чужих слов: газетных штампов, цитат, песенных строк, школьных сочинений, формуляров. Говорящий человек — это место, где скрещиваются языки эпохи. Но именно в этом — и трагедия, и спасение: собственное, выстраданное слово почти невозможно, и все же редкие моменты, когда человеку удается сказать по-настоящему свое, оказываются моментами высшего счастья.

Россия как текст

Роман можно прочесть и как высказывание о России. Страна у Шишкина предстает не территорией и не государством, а огромным, трагическим и смешным набором рассказов о себе. Русская история в книге — это цепь штурмов: одни люди берут приступом других, а потом сами оказываются взяты. Суворов под Измаилом, революция, война, девяностые — все это варианты одного и того же сюжета о взятии крепости, который разыгрывается снова и снова, в том числе в детских спектаклях, в семейных ссорах, во внутренней жизни каждого человека.

Стиль и язык: за что роман получил Букера

Проза «Взятия Измаила» — одно из главных достижений русской словесности конца XX века. Шишкин виртуозно владеет всеми регистрами речи: он может написать страницу торжественным, почти церковнославянским периодом — и тут же обрушить ее в бытовой диалог с провинциальными словечками; может имитировать протокол допроса, дамский альбом, школьное сочинение, газетный репортаж, сентиментальный романс. Эта стилистическая полифония — не самоцель и не фокусничество: каждый рассказ в мозаике написан языком своего героя, так что книга превращается в энциклопедию русских речей уходящего века.

Критики отмечали плотность метафор и почти поэтическую организацию текста: у Шишкина образы прорастают один из другого, фразы связаны между собой звуковыми и смысловыми перекличками, как стихи. Отсюда — главная трудность чтения: роман невозможно «проглотить», его нужно читать медленно, перечитывать, следить за повторами. Но эта трудность вознаграждается: к середине книги читатель начинает слышать ее музыку, и отдельные «непонятные» фрагменты вдруг оказываются частями грандиозной симфонии.

Важно сказать и о юморе. «Взятие Измаила» — книга не только трагическая, но и очень смешная. Шишкин обладает редким даром находить комическое в самом сердце печального: анекдоты советской эпохи, нелепые совпадения, детская логика, провинциальные курьезы — все это присутствует в романе в огромных количествах и не дает книге превратиться в монументальное уныние. Смех у Шишкина — тоже форма победы над смертью.

Рецепция: споры вокруг книги

Присуждение «Взятию Измаила» Русского Букера в 2000 году было одним из самых громких событий литературной жизни своего времени — во многом потому, что премия досталась книге, которую большинство читателей физически не могло прочесть: она существовала тогда преимущественно в журнальном варианте («Знамя», 1999–2000) и была практически недоступна в магазинах. Критика разделилась. Одни (например, многие члены жюри и профессиональные литературоведы) увидели в романе вершину современной русской прозы, «нашу «Улисса», книгу, исчерпывающую возможности традиционного повествования и открывающую новые. Другие упрекали Шишкина в формализме, в том, что за стилистическими феериями не видно живых людей, что роман — блестящая, но холодная конструкция.

Время рассудило спор в пользу книги: «Взятие Измаила» давно входит в число обязательных текстов современной русской литературы, переводится на десятки языков, изучается в университетах. Для многих зарубежных читателей этот роман стал первым знакомством с русской прозой постсоветского периода — и доказательством, что она не исчерпывается ни социальным реализмом, ни постмодернистской иронией.

Практические выводы: как читать эту книгу

Если вы решили взяться за «Взятие Измаила», вот несколько практических рекомендаций, которые помогут пройти этот путь с максимальной пользой:

• Не ищите привычный сюжет. С первых страниц примите, что перед вами мозаика, а не дорога. Расслабьтесь и доверьтесь тексту: связи между фрагментами проявятся позже и задним числом.
• Читайте медленно и вслуух. Проза Шишкина звуковая; многие места раскрываются именно при чтении вслух, когда слышен ритм фразы.
• Ведите пометки о двух сквозных линиях. Держите в голове каркас: рассказчик — Маша — Машина семья. Все остальные истории вешаются на этот каркас, как ornaments на елку.
• Не бойтесь возвращаться. Если фрагмент непонятен — пропустите и идите дальше; очень часто его смысл открывается страниц через пятьдесят, когда всплывает рифмующийся с ним эпизод.
• Читайте роман после «Венерина волоса» или «Письмовника» — либо до них. Три главные книги Шишкина образуют внутреннее единство, и порядок чтения меняет впечатление: «Взятие Измаила» — самая языковая, «Венерин волос» — самая историческая, «Письмовник» — самая «человеческая».
• Заложите время на послевкусие. Роман устроен так, что продолжает работать в голове недели после прочтения: вспоминаются отдельные фразы, всплывают параллели. Не торопитесь сразу браться за следующую книгу.

Главный же практический вывод из чтения — жизненный. «Взятие Измаила» учит очень конкретной вещи: слушать людей. Каждый случайный попутчик, каждая соседка, каждый родственник носит в себе историю, по богатству не уступающую роману. Шишкин показывает, что внимательное ухо превращает обыденность в литературу, а литературу — в средство против смерти. Записывать разговоры родителей и бабушек, расспрашивать их о молодости, сохранять их интонации — вот, пожалуй, самое прямое применение этой книги к жизни.

Кому стоит и кому не стоит читать роман

«Взятие Измаила» — книга требовательная, и честный обозреватель обязан сказать о ней прямо. Она определенно понравится:

1. любителям сложной модернистской прозы — Джойса, Набокова, Пруста;
2. тем, кто интересуется русской речевой культурой XX века и тем, как язык хранит историю;
3. читателям, для которых удовольствие от текста важнее, чем фабула;
4. тем, кто хочет понять, чем дышала большая русская литература на рубеже веков.

И она, скорее всего, не подойдет тем, кто ищет динамичный сюжет, четких героев с ясными мотивациями и классическую драматургию. Это не недостаток книги, а ее природа: никто ведь не упрекает горный массив в том, что по нему нельзя проехать на велосипеде.

Заключение: крепость, которая стоит того

«Взятие Измаила» — это роман о том, что вся наша жизнь есть осада: мы штурмуем чужие сердца, чужие языки, чужие судьбы, само время, — и почти всегда терпим поражение. Но поражение оказывается мнимым: все, что мы успели рассказать, услышать и записать, спасено от забвения. Суворовская формула «два дня стоять, два часа штурмовать, на третий день пировать» оборачивается у Шишкина формулой писательства: долго готовиться, быстро написать — и вечно пировать в своем тексте.

Спустя четверть века после выхода книга ничуть не устарела; напротив, она читается все актуальнее — как размышление о том, что такое память, кто и как рассказывает нам нашу собственную страну и почему человек равен сумме историй о нем. Это трудный, прекрасный, местами невыносимо смешной и местами невыносимо горький роман — настоящая крепость, взятие которой станет для читателя личной победой, праздником, пиром на третий день. Штурмуйте.