Юрий Коваль «Суер-Выер»: пересказ, разбор и смысл романа-пергамена

Есть книги, которые читают ради сюжета, и есть книги, которые читают ради самого процесса чтения — ради того особого состояния, когда текст перестаёт быть набором слов и превращается в пространство, по которому путешествуют. Роман Юрия Иосифовича Коваля «Суер-Выер. Пергамен» принадлежит ко второй, более редкой категории. Написанный в конце 1980-х — начале 1990-х годов и изданный уже после смерти автора в 1998 году, этот роман стал итоговой книгой писателя, которого большинство читателей знает прежде всего как замечательного детского прозаика, автора «Недопеска», «Приключений Васи Куролесова», «Алого» и «Листобоя». «Суер-Выер» — совсем другой Коваль: взрослый, ироничный, глубоко философский и при этом по-детски свободный. В этой статье мы подробно разберём историю создания книги, её необычную форму, сюжетные линии, ключевые идеи, язык и то место, которое роман занимает в русской литературе конца XX века.

Автор: Юрий Коваль на пути к своей главной книге

Юрий Иосифович Коваль (1938–1995) — фигура для русской литературы уникальная. Родившийся в Москве, в семье врача-психиатра и преподавательницы, он рано начал писать, учился в Московском государственном педагогическом институте имени В. П. Потёмкина, учительствовал в деревне Емельяново на Псковщине, сменил множество профессий, прежде чем литература стала его главным делом. Коваль был из тех редких писателей, которые одинаково свободно чувствовали себя в прозе для детей и для взрослых, в поэзии, в скульптуре, в живописи и даже в авторской песне — он сам иллюстрировал свои книги, делал скульптуры, играл на гитаре.

Его детская проза — «Алый», «Недопёсок», «Полынная сказка про Пёрышкина и Ворона», «Тигрёнок на подсолнухе», «Пять стен» — вошла в золотой фонд отечественной литературы для юных читателей. Коваль виртуозно владел сказом, народной этимологией, игрой слов, умел видеть мир глазами ребёнка и зверя одновременно. Но под оболочкой «детского писателя» в нём всегда жил серьёзный, порой печальный философ, для которого письмо было не ремеслом, а способом существования. Роман «Суер-Выер» стал тем произведением, где всё накопленное за десятилетия — любовь к морю и странствиям, склонность к языковой игре, интерес к природе творчества, ощущение хрупкости и абсурдности бытия — слилось воедино. Многие критики называют именно эту книгу главным произведением Коваля, его завещанием и вершиной.

История создания и публикации пергамена

Работа над «Суер-Выером» заняла у Коваля несколько лет — по воспоминаниям близких, он писал роман медленно, возвращался к нему, переделывал, откладывал и снова возвращался. Это книга, которую автор писал «в стол» и для себя, не слишком надеясь на публикацию в тогдашних литературных условиях: слишком необычной была форма, слишком свободным — содержание. Писатель умер 2 августа 1995 года, не дожив до выхода романа отдельной книгой.

Первая публикация состоялась посмертно, в 1998 году, и произвела в литературном мире эффект разорвавшейся бомбы — тихой, интеллектуальной, но оглушительной. Роман вышел отдельным изданием в издательстве «Вагриус», а затем был удостоен престижной литературной премии «Странник» (1998), присуждённой автору посмертно. Критики заговорили о том, что русская литература получила ещё один великий «морской» роман и одновременно — одно из самых значительных произведений отечественного постмодернизма. Книга неоднократно переиздавалась, переводилась, а её название стало нарицательным: слово «пергамен» — ковалевский неологизм, которым он обозначил жанр своего романа, — вошло в литературный обиход.

Форма книги: пергамен, корабельный журнал и двойной рассказчик

Главная формальная находка «Суер-Выера» заключена уже в подзаголовке: «Пергамен». Коваль отказался от привычных жанровых определений — роман, повесть, — и придумал собственное. Пергамен — это старинный свиток, рукопись, которую повествователь книги, некий «издатель», «составитель», обнаруживает среди хлама и ветхих бумаг. Этот свиток оказывается корабельным журналом парусника «Лава», который вёл штурман Суер-Выер — центральный персонаж книги.

Таким образом, перед нами классическая, но доведённая до совершенства конструкция «найденной рукописи». Читатель имеет дело не с одним, а как минимум с двумя рассказчиками: первый — современник, наш условный «редактор», который находит пергамен, комментирует его, извиняется за лакуны, обращается к читателю; второй — сам Суер-Выер, штурман парусника «Лава», ведущий журнал плавания. Голоса эти то сливаются, то расходятся, то спорят, и граница между «издателем» и «автором журнала» постепенно размывается настолько, что уже непонятно, кто кого находит и кто кем записан.

Особенность пергамена в том, что он исписан с двух сторон и не имеет ни начала, ни конца — читать его можно с любого места, в любом направлении. Это не просто остроумная деталь, а ключ к философии всей книги: она моделирует представление о тексте как о бесконечном пространстве, о жизни как о плавании без заданного маршрута. Коваль прямо предлагает читателю самому выбирать путь по своей книге, уподобляя чтение навигации. И это не метафора для красоты: структура романа действительно допускает нелинейное чтение, его главы-записи относительно самостоятельны, как дни плавания, из которых складывается voyage.

Сюжетная канва: плавание «Лавы»

Сюжет «Суер-Выера» описать традиционным образом сложно — и это осознанный авторский замысел. Формально речь идёт о плавании парусного судна «Лава»: корабль выходит в море, команда несёт вахты, штурман Суер-Выер фиксирует в журнале события каждого дня. «Лава» держит путь в условную точку — к далёкой цели, которую можно назвать островом Истины, страной, «где никогда не были», и которая, как и положено в настоящем плавании, всё время ускользает от горизонта.

В записях штурмана перед читателем разворачивается пёстрая череда морских приключений и бытовых сцен: вахты и штили, бури и внезапные перемены ветра; встречи с другими кораблями — смешными, грозными, фантасмагорическими; заходы на острова, где живут странные сообщества, пародирующие человеческие учреждения и нравы; плавучие кабаки и магазины; споры матросов о смысле плавания; попытки команды разобраться, куда и зачем, собственно, плывёт «Лава». Каждый эпизод — маленькая притча, анекдот или гротеск, и все они нанизаны на нить корабельного журнала.

Постепенно сюжет совершает главный свой поворот — не внешний, а внутренний: реальность плавания начинает перетекать в текст журнала, а текст — влиять на реальность. Суер-Выер замечает, что записанное им сбывается, что незаписанное как бы и не произошло вовсе, что корабль и команда существуют постольку, поскольку ведутся записи. Корабельный журнал становится метафорой творческого акта: мир существует, пока он описывается. В этом смысле плавание «Лавы» — это плавание писателя по морю собственного текста, а вся книга — роман о том, как пишется роман.

Финал книги одновременно открыт и завершён: плавание не заканчивается «прибытием в порт назначения» в привычном смысле. Пергамен обрывается там, где ему суждено оборваться, — и «издатель», и читатель остаются с ощущением, что «Лава» продолжает плыть, а журнал — вестись, просто за пределами нашего зрения. Это редкий по силе финал, превращающий книгу из законченного произведения в длящийся процесс.

Мир романа: море, корабль и острова

Море у Коваля — не романтический декоративный задник и не стихия борьбы, как у многих маринистов. Море «Суер-Выера» — это среда существования, привычная и будничная, как работа, и одновременно метафизическая, как сама жизнь. Корабль «Лава» — классический образ замкнутого мирка, «Ноева ковчега» и «корабля дураков» одновременно. На борту воспроизводится вся человеческая комедия: иерархия, интриги, дружба, трусость, геройство, скука, пьянство, философия и суеверия. При этом Коваль лишает эту модель пафоса: его моряки — не романтические мореплаватели, а живые, чуть нелепые, бесконечно обаятельные люди, чьи подвиги и падения одинаково комичны и трогательны.

Острова, которые «Лава» встречает на пути, — это почти свифтовские остановки, каждая из которых представляет собой сатирическую модель какого-нибудь социального или литературного устройства. Коваль, однако, избегает прямолинейной сатиры: его острова скорее лукавы, чем злы. Писатель высмеивает не конкретных людей, а саму человеческую склонность устраиваться, окапываться и забывать, что за горизонтом — море. Остров в логике книги — это соблазн остановить плавание, обрести ложную истину, превратиться из странника в обывателя. Настоящий моряк — и настоящий человек — должен оставаться в пути.

Отдельного упоминания заслуживает сама «Лава» как имя корабля. Лава — это и застывшая, и горячая материя; это намёк на вулканическую, расплавленную природу творчества, которое, излившись, твердеет текстом. Критики отмечали и другое: парусник, ведущий журнал, легко прочитывается как образ литературного журнала или даже самой русской литературы — хрупкого судёнышка, плывущего неведомо куда среди штормов истории, но упорно фиксирующего каждый день плавания.

Персонажи: штурман Суер-Выер и его спутники

Суер-Выер — штурман «Лавы», летописец, философ и, по сути, alter ego автора. Его имя — чистая языковая игра: что-то среднее между «суем», «суетой», «выером», «вьером», намёком на вьющееся, переменчивое, ненадёжное и вместе с тем творческое начало. Суер-Выер — человек, чья профессия — прокладывать курс, но чья подлинная страсть — записывать. Он сомневается, иронизирует над собой, вступает в споры с матросами и с самим пергаменом, теряется и вновь обретает нить. В нём угадывается и традиция русского юродивого мудреца, и образ писателя, который знает, что всё написанное им — лишь приблизительная копия живого мира, но другого способа удержать мир у него нет.

Капитан «Лавы» — фигура властная, амбициозная и несколько комичная, олицетворение целеустремлённости без цели: он хочет «дойти», но смутно представляет себе, куда именно. Взаимоотношения капитана и штурмана — вечный спор действия и созерцания, воли и рефлексии, приказа и записи. Коваль не принимает ничьей стороны: корабль плывёт благодаря обоим.

Команда — коллективный персонаж, хор голосов, каждый со своим характером, словечком и философией. Матросские байки, споры в кубрике, наивные вопросы о смысле плавания, внезапные озарения простого человека — всё это создаёт ту народную стихию, без которой проза Коваля невозможна. Писатель, знавший и любивший живой разговорный русский язык, населил «Лаву» носителями речевых масок, и читать их диалоги — отдельное удовольствие. Через команду в роман входит тема маленького человека, заброшенного в большое плавание и находящего в нём смысл просто потому, что другого плавания ему не дано.

Ключевые идеи и философские темы романа

Путешествие как способ бытия. Центральная идея книги проста и бездонна, как море: плыть важнее, чем приплыть. Цель плавания призрачна, горизонт недостижим, но именно движение — по воде ли, по страницам ли — составляет содержание жизни. Коваль пишет об этом без дидактики, самим устройством романа: пергамен без начала и конца не даёт читателю «приплыть» ни к какому окончательному смыслу, но предлагает наслаждаться плаванием. Это глубоко антидогматическая книга: всякий, кто объявляет, что истина найдена, превращается в обитателя одного из её островов.

Жизнь и текст. Роман исследует поразительную взаимозависимость: жизнь стремится стать текстом, а текст претендует на то, чтобы стать жизнью. Суер-Выер записывает события — и они обретают подлинность; не записывает — и они растворяются, как сон. Коваль показывает и оборотную сторону: записывая, летописец неизбежно искажает, выбирает, выстраивает — живой мир всегда богаче любого журнала. Это честный разговор писателя с самим собой о пределах и оправданности литературы. Писать — значит плавать; записать — значит бросить якорь, но якоря тоже тянут ко дну.

Свобода и её бремя. Море — абсолютное пространство свободы, но на корабле свобода неотделима от дисциплины, вахты, ответственности за других. Коваль не романтизирует анархию: его герои свободны именно потому, что держат курс и несут вахту. Свобода в «Суер-Выере» — это не отсутствие ограничений, а способность самому выбирать направление и отвечать за свой выбор, в том числе выбор чтения: не случайно книга делегирует читателю право составлять собственный маршрут по пергамену.

Смерть и бессмертие через слово. Роман, найденный «издателем» и воскрешённый для читателя, сам является доказательством своего тезиса: написанное переживает пишущего. Плавание «Лавы» обрывается, но пергамен остаётся, и пока его читают, корабль продолжает идти. В контексте посмертной публикации книги эта тема обретает пронзительный, почти документальный смысл: Коваль действительно оставил читателям пергамен, который плывёт по сей день.

Смех как форма мужества. При всей философской глубине «Суер-Выер» — очень весёлая книга. Юмор Коваля — не развлекательный, а мировоззренческий: это смех человека, который видел абсурдность устройства мира, но не ожесточился, а выбрал иронию и любовь. В русской традиции это редкое сочетание — серьёзность без мрачности, лёгкость без пустоты.

Язык и стиль: праздник словесности

Язык «Суер-Выера» — главное его богатство и главное испытание для неподготовленного читателя. Коваль здесь довёл до совершенства всё, что любил и умел: морскую терминологию, превращённую в поэзию (швартовы, румбы, галсы и банки у него звучат как музыкальные инструменты); народный сказ; каламбуры; словотворчество; намеренную этимологическую игру, когда имена и названия рождаются из звучания слов. Название романа — первый и лучший пример: «Суер-Выер» звучит как морское, как иностранное, как народное и как бессмысленное одновременно.

Стилистически текст сочетает несколько регистров: протокольная сухость корабельного журнала соседствует с лирическими отступлениями, матросский говор — с философскими максимами, грубый анекдот — с изысканной метафорой. Коваль мастерски управляет ритмом прозы: короткие рубленые фразы вахтенных записей сменяются длинными, почти поэтическими периодами, когда речь заходит о море, небе или смысле происходящего. Эта музыкальность — наследие и фольклорной традиции, и русской классики, и собственного опыта Коваля как поэта и барда.

Важно понимать: «Суер-Выер» требует от читателя сонастройки. Его нельзя читать быстро и «по диагонали» — книга рассыплется. Её нужно читать медленно, вслух, перечитывая понравившиеся страницы и не боясь пропустить что-то: сам пергамен устроен так, что пропуск — часть маршрута. Для многих читателей вход в эту книгу начинается с недоумения и заканчивается влюблённостью — такова особенность всех подлинно оригинальных текстов.

Контекст: «Суер-Выер» и русский постмодернизм

Критики почти неизменно помещают «Суер-Выер» в контекст русской постмодернистской прозы 1970–1990-х годов и столь же неизменно сравнивают его с «Москвой — Петушками» Венедикта Ерофеева. Сходство очевидно: путь как сюжет, алкогольно-философские диалоги спутников, смешение высокого и низкого, герой-скиталец, движущийся к недостижимой цели. Но есть и принципиальная разница. Если поэма Ерофеева пронизана трагизмом и тоской по утраченной родине-идеалу, то книга Коваля светлее: её герой не погибает от столкновения с реальностью, а продолжает плыть и писать. Ерофеев ведёт читателя к тупику; Коваль — к горизонту.

Другие линии родства — «Мастер и Маргарита» Булгакова (тема рукописи, которая не горит), «Гулящий человек» и вся традиция русского странничества, морская проза в духе «Посейдонии» и одновременно — антиутопии Замятина, чей «Мы» тоже исследует замкнутый социум-корабль. Есть в «Суер-Выере» и отсылки к «Одиссее», и к «Моби Дику», и к «Путешествиям Гулливера», но Коваль не цитирует предшественников — он с ними беседует, как с живыми попутчиками на борту.

При этом сам Коваль к постмодернистским школам себя не причислял и, скорее всего, отнёсся бы к таким ярлыкам с добродушной иронией. Его игра с формой вырастает не из теории литературы, а из живой традиции русского сказа, из детского опыта игры и из моря, которое он любил всю жизнь. Именно эта «природность», отсутствие схоластики отличает «Суер-Выер» от многих книг того же времени и делает роман живым по сей день, тогда как иные постмодернистские конструкции состарились вместе с эпохой.

Критика и признание

Посмертная публикация романа была встречена восторженно. Премия «Странник», учреждённая Борисом Стругацким и присуждённая Ковалю в 1998 году, символична: жюри отметило книгу о странствии как лучшее странствие в литературе года. Критики писали о «Суер-Выере» как о «романе-корабле», «энциклопедии русского плавания», «книге, возвращающей литературе вкус к игре и свободе». Отмечалось, что Коваль сумел сделать то, что удавалось немногим: соединить детскую радость бытия со взрослой мудростью о его конечности.

Были, впрочем, и сдержанные оценки: роман упрекали в чрезмерной «игровости», в том, что за словесными кружевами теряется сюжет, что не всякому читателю по силам его неспешная, ассоциативная манера. Эти упрёки справедливы лишь в том смысле, в каком справедливо сказать, что море слишком большое и мокрое: «Суер-Выер» действительно не для всех и не для любого настроения. Но тем, кто настроится на его волну, книга воздаёт сторицей.

Сегодня «Суер-Выер» прочно занял место в каноне русской прозы конца XX века. Его изучают в университетах, о нём защищают диссертации, его переиздают. Для многих современных писателей признание в любви к Ковалю — почти обязательная фигура речи. Но важнее академических почестей другое: эту книгу читают и перечитывают, дарят друзьям, цитируют вслух — то есть делают всё то, ради чего, по логике самого романа, и стоит вести журнал.

Практические выводы: зачем читать «Суер-Выер» сегодня

• Навык нелинейного мышления. Книга буквально тренирует способность воспринимать мир не как цепочку причин и следствий, а как открытое пространство вариантов. В эпоху клипового сознания, парадоксальным образом, это редкое и ценное умение — уметь жить и думать без жёсткого маршрута, не теряя при этом направления.
• Терапия смыслами. Роман предлагает здоровую альтернативу как достижительному фанатизму («цель оправдывает всё»), так и нигилистическому отчаянию («ничто не имеет смысла»). Формула Коваля: смысл есть в самом движении, в честном несении вахты и в записывании прожитого. Это практически применимая жизненная философия.
• Уроки письма и речи. Для всех, кто работает со словом, «Суер-Выер» — учебник высшего пилотажа: как звучит живая речь, как рождается образ из каламбура, как удерживать внимание читателя без интриг и cliffhangers, как смешить, не унижая.
• Прививка от догматизма. Острова-ловушки в романе — точная модель любого сообщества, уверовавшего, что истина у него в кармане. Книга учит с юмором относиться к идеологическим соблазнам и не сходить на берег раньше времени.
• Умение перечитывать жизнь. Мотив журнала подсказывает простую практику: записывайте своё плавание. Дневник, заметки, черновики — не ради публикации, а ради того, чтобы жизнь становилась осмысленным текстом. Пергамен Суер-Выера — лучшая агитация за личный дневник в истории русской литературы.

Как читать эту книгу: рекомендации

1. Не спешите. Читайте по главе-записи в день, как моряк несёт вахту. Попытка проглотить роман целиком похожа на попытку переплыть океан без остановок — собьётся дыхание.
2. Попробуйте читать вслух. Проза Коваля музыкальна; многое из её обаяния раскрывается только в звучащем слове.
3. Не бойтесь «не понимать». Часть игры автора — ощущение лёгкой растерянности читателя, и она продуктивна. Как в море: не всякий ветер понятен, но курс держать надо.
4. Воспользуйтесь разрешением самого пергамена: начните с любой страницы, вернитесь, перечитайте. Книга от этого только выиграет.
5. Прочитав «Суер-Выер», вернитесь к детским книгам Коваля — «Недопёску», «Алому», «Листобою». Вы увидите, что великий роман о плавании был подготовлен всей предшествующей прозой писателя, и получите двойное удовольствие.

Заключение: корабль, который продолжает плыть

«Суер-Выер» — книга, которую трудно пересказать и невозможно забыть. Юрий Коваль создал не просто роман, а модель существования: хрупкий парусник, бесконечное море, журнал, в который записывается всё важное и неважное, и штурман, знающий, что курс важнее порта, а плавание важнее прибытия. В русской литературе не так много произведений, где свобода была бы не декларацией, а самой формой текста, — «Суер-Выер» из их числа.

Судьба книги удивительным образом повторила её собственный сюжет. Автор не дожил до её выхода — но пергамен был найден, издан и прочитан, и «Лава» продолжает своё плавание от читателя к читателю, от издания к изданию. Где-то сейчас, по логике Коваля, штурман Суер-Выер скрипит пером, записывая новый день плавания, а составитель нашего пересказа лишь надеется, что его собственные записи хотя бы отдалённо похожи на то, что происходило на борту на самом деле. Читайте «Суер-Выер» — и вы сами подниметесь на борт. А там, как известно, кто в море не бывал, тот и жизни настоящей не видал.