«Снежная страна» Ясунари Кавабаты: пересказ, анализ и смысл романа

Есть книги, которые читаются как история, и есть книги, которые проживаются как состояние. «Снежная страна» (в оригинале — «Юкигуни») Ясунари Кавабаты принадлежит ко второй категории. Это произведение не рассказывает событий в привычном смысле: оно разворачивает перед читателем медленное, почти гипнотическое движение чувств, жестов, взглядов и молчаний, в котором сюжет отступает на второй план, а подлинным героем становится сама японская красота — холодная, чистая, неуловимая и обречённая. Роман, над которым Кавабата работал с 1935 по 1948 год, публиковавшийся отдельными новеллами и лишь затем собранный в единое целое, принёс автору мировую славу и стал одной из тех книг, благодаря которым в 1968 году он получил Нобелевскую премию по литературе. В этой статье мы подробно разберём сюжет, персонажей, ключевые идеи, символический строй и художественные приёмы романа, а также сформулируем выводы, которые эта книга способна дать современному читателю.

Об авторе: Ясунари Кавабата и его путь к «Снежной стране»

Ясунари Кавабата (1899–1972) — одна из центральных фигур японской литературы XX века. Рано осиротев (мать умерла, когда ему было два года, отец — тремя годами ранее, затем последовательно ушли сестра, бабушка и дед), он провёл детство и юность в окружении смерти и одиночества. Этот опыт сформировал главную интонацию всей его прозы: ощущение хрупкости бытия, мимолётности красоты и невозможности удержать то, что любишь. Кавабата не бунтует против утраты — он созерцает её, превращая скорбь в эстетику.

В 1920-е годы он возглавил литературное объединение «синканкакуха» («школа новых ощущений»), которое провозгласло разрыв с натурализмом и обращение к субъективному восприятию: не описывать вещь, а передать ощущение от неё. Позднее Кавабата отошёл от модернизма и обратился к классической японской традиции — к «Повести о Гэндзи», к поэзии хайку, к чайной церемонии, к буддийской идее непостоянства. «Снежная страна» — плод именно этого синтеза: модернистская фрагментарность восприятия соединена в ней с древней, почти средневековой созерцательностью.

В 1934 году Кавабата впервые приехал в Юдзаву — горный курорт в префектуре Ниигата, знаменитый горячими источниками и обильными снегами. Там он наблюдал жизнь гейш из провинциальных онсэнов, любовался снегом, который, по его собственным словам, был «несравненно чище» столичного, и знакомился с местными обычаями, тканями и музыкой. Этот опыт лёг в основу романа. Юдзава до сих пор считает «Снежную страну» своей визитной карточкой, а в местном музее Кавабаты хранятся рукописи и личные вещи писателя.

Работа над романом растянулась почти на тринадцать лет. Первые главы вышли в 1935–1937 годах как самостоятельные новеллы, затем Кавабата неоднократно возвращался к тексту, переписывал его, дописывал продолжение — вплоть до финала 1948 года. Эта «лоскутная» история создания объясняет удивительную композицию книги: она состоит из эпизодов-впечатлений, связанных не столько причинно-следственной логикой, сколько единством настроения, места и внутреннего состояния героя. Японский критик Дональд Кин называл «Снежную страну» не романом в западном смысле, а скорее развёрнутой поэмой в прозе — и это очень точная характеристика.

Сюжет: дорога сквозь туннель в страну снега

Роман открывается одной из самых знаменитых первых фраз в мировой литературе: «Поезд вышел из длинного туннеля — и началась снежная страна». Эта фраза задаёт всю логику произведения: переход из одной реальности в другую, из повседневного Токио — в пространство почти мифическое, вневременное, где действуют иные законы чувств. Поезд, туннель, граница — метафора порога, переступив который, человек оказывается в мире, отрезанном от привычной жизни.

Главный герой — Симура, немолодой токиец, владеющий небольшим наследственным состоянием, позволяющим ему не работать. Он называет себя знатоком западного балета, пишет о нём статьи, но — и это принципиально важно — никогда балета не видел. Он знает его по книгам, по фотографиям, по афишам. Симура любит искусство, которого не касался, и это ключ ко всему его характеру: он эстет-созерцатель, который предпочитает дистанцию непосредственному переживанию. Его «любовь к западному балету», как замечает сам Кавабата устами рассказчика, — «любовь платоническая», чистое любование формой, лишённое живого контакта.

Симура приезжает в снежную страну — глухую горную деревню с горячими источниками — уже в третий раз. В первый свой приезд, весной, он познакомился с Комоко — молодой женщиной, работающей гейшей при местных онсэнах. Знакомство началось с неловкой и многозначительной сцены: Комоко, ещё не будучи официально гейшей, отказалась присутствовать на его застолье как «девушка для развлечения», но при этом с искренним детским восторгом и почти профессиональной строгостью судила о винах и блюдах, демонстрируя удивительную осведомлённость. Симуру поразила её необычная для провинциальной гейши чистота и серьёзность — и он уехал, попросив её не навещать его больше, чтобы не испортить то светлое впечатление, которое она произвела.

Вторая встреча — зимой, в снежную пору. Комоко уже официально стала гейшей: она учится танцам, игре на сямисэне, исполняет заказы в домах богатых приезжих. Между ней и Симурой завязывается связь — странная, асимметричная, лишённая прямых обязательств. Комоко любит его со всей страстью и самоотдачей, на которые способна её натура; Симура отвечает ей благодарной нежностью наблюдателя, который любуется её чувствами, её искусством, её чистотой, но внутренне остаётся отделённым от неё стеной своей созерцательности. Он воспринимает её любовь как проявление той же «тщетной красоты», которой проникнут для него весь мир.

Однако с самого начала в роман вводится третья фигура — Ёко, юная девушка удивительной, почти неземной красоты. Её первое появление — гениальная кинематографическая сцена: Симура едет в вечернем поезде и видит, как в окне, за которым мелькает зимний пейзаж, отражается лицо Ёко, ухаживающей за больным спутником. Отражение лица, наложенное на движущийся за окном снег, вечерний свет фонарей, прозрачность этого двойного изображения — всё это создаёт эффект призрачности, нереальности героини ещё до её настоящего появления. Симура зачарован: он наблюдает за Ёко тайно, через отражение, не решаясь заговорить, и именно эта дистанция между реальностью и отражением станет лейтмотивом всего романа.

Постепенно выясняется, что Ёко связана с местной семьёй, где растёт Юкио — молодой человек, которого Комоко когда-то содержала и опекала, потратив на его уроки игры на сямисэне и на подготовку к музыкальной карьере немалые силы и средства. Юкио болен туберкулёзом; Ёко ухаживает за ним с самоотверженностью, граничащей с одержимостью. В романе возникает сложный четырёхугольник отношений: Симура — Комоко — Ёко — Юкио, где каждый любит не того, кто любит его, и где все линии чувств заведомо обречены.

Кульминация и финал романа трагичны. Во время праздничного представления, на котором Комоко танцует, вспыхивает пожар в складе-коконохранилище. Симура, проталкиваясь сквозь толпу, видит, как из горящего здания падает тело — это Ёко. Её падение описано с той же отстранённой, почти эстетической пристальностью, с какой Симура наблюдал её отражение в вагонном окне: тело кажется не живым, а куклой, марионеткой, и именно эта неестественная красота момента делает его невыносимым. Финальная сцена романа — одна из самых знаменитых в японской литературе: Симура, глядя на умирающую (или уже мёртвую) Ёко, поднимает глаза к небу и видит Млечный Путь, который «с оглушительной яркостью» обрушивается на него. Млечный Путь «вбирал его в себя», и последние строки фиксируют ощущение растворения человека в холодной, равнодушной, невыразимо прекрасной вечности. Что стало с Комоко в этот миг, остаётся за кадром — её крик и метания обрываются на фоне космического безмолвия звёзд.

Персонажи: три способа существования в красоте

Симура — наблюдатель, не способный жить

Симура — редкий для мировой литературы тип героя: эстет, для которого переживание красоты важнее самой жизни, созерцание важнее участия. Он не злодей и не эгоист в грубом смысле слова; он просто устроен так, что между ним и миром всегда стоит прозрачная перегородка. Он пишет о балете, которого не видел, — потому что идеальный балет существует только в воображении. Он любит Комоко — но любит её как произведение искусства, как проявление чистоты, которой сам обладать не может. Его знаменитая реплика, обращённая к Комоко: «Ты — порядочная женщина» (в других переводах — «ты хорошая женщина») — звучит как приговор: он определяет её, классифицирует, помещает в рамку, вместо того чтобы просто быть с ней.

Важно, что Кавабата не осуждает Симуру прямолинейно. Симура — это во многом сам способ восприятия, через который читатель входит в роман. Его отстранённость — условие эстетики всей книги: только человек, стоящий на дистанции, способен увидеть чистую форму красоты. Но роман показывает и цену этой дистанции: Симура внутренне пуст, его «тщетные усилия» — любить, понимать, быть живым — не приносят плода. Он уедет из снежной страны, не изменившись, не решившись ни на один поступок, — и в этом смысле он трагическая фигура, лишённая пафоса трагедии.

Комоко — воплощение «тщетной красоты»

Комоко — сердце романа, его живое тепло в холодном снежном мире. Она наделена редким сочетанием качеств: чувственной женственностью и почти мужской дисциплиной труда. Она встаёт до рассвета, чтобы заниматься музыкой; она переписывает от руки целые журналы и учебники, чтобы учиться искусству; она шьёт, танцует, играет на сямисэне с упорством, которого никто вокруг не видит и не оценит. И вот здесь возникает главная идея, которую Кавабата вложил в уста Симуры: вся её деятельность — «тщетное усилие». Никто не услышит её искусной игры, её танцы в провинциальном онсэне никому не нужны по-настоящему, её выписанные аккуратным почерком страницы не принесут ни славы, ни денег. Но именно эта тщетность, по мысли романа, и делает её прекрасной: красота усилия, не рассчитанного на результат, чище красоты достигнутого.

Комоко любит Симуру страстно, ревниво, безоглядно — и мучительно осознаёт невозможность этой любви. Она пытается обмануть себя, говоря, что ничего от него не ждёт, но сцена за сценой выдаёт её боль: её резкость, её внезапные слёзы, её попытки удержать его, её ревность к Ёко. При этом она удивительно целомудренна в душе: Симура постоянно отмечает, что, несмотря на профессию гейши, она сохранила внутреннюю чистоту. Она — человек, который живёт чувствами полностью, без защитной дистанции, и потому каждая сцена причиняет ей настоящую боль. В финале, когда Симура смотрит не на неё, а на падающую Ёко, драма Комоко достигает предела: женщина, отдавшая всё, остаётся незамеченной — даже в момент катастрофы.

Ёко — красота как отражение, как призрак

Ёко — полная противоположность Комоко. Если Комоко телесна, тепла, деятельна и эмоциональна, то Ёко прозрачна, холодна, почти бесплотна. Её голос Симура описывает как «прекрасный и печальный», «нереально чистый»; её лицо он впервые видит в отражении на вагонном стекле — то есть как образ, лишённый плоти. Ёко — это красота, существующая только на расстоянии, красота-видение. Не случайно её уход из жизни связан с падением из горящего здания: она словно не умирает, а переходит из одного состояния изображения в другое — из отражения в окно поезда в отражение в глазах Симуры, на фоне Млечного Пути.

Ёко ухаживает за умирающим Юкио с самоотверженностью, которая граничит с эротизацией смерти — её забота о больном теле описана так пристально, что Симуру охватывает странное волнение. Этот мотив — связь красоты, заботы и смерти — один из самых характерных для Кавабаты (вспомним его поздние «Спящие красавицы»). Ёко в романе — не столько живой персонаж, сколько эмблема недостижимого идеала: того, на что можно только смотреть, что нельзя обнять.

Юкио — несостоявшаяся жизнь

Юкио, молодой музыкант, ради которого Комоко пожертвовала столь многим, болен туберкулёзом и обречён. Он — образ несостоявшейся судьбы, потенциала, погубленного болезнью. Через него Кавабата вводит в роман ещё одну тему: несправедливость и бесцельность жертв. Любовь и труд Комоко не спасают Юкио; её «тщетное усилие» тщетно в самом буквальном смысле. При этом Юкио остаётся фигурой периферийной, почти теневой — он существует в романе прежде всего как причина страданий и привязанностей других персонажей.

Ключевые темы и идеи

Тщетность как форма красоты

Центральная философская идея «Снежной страны» выражена в формуле, которую Кавабата неоднократно проговаривает устами Симуры: «тщетная красота» (по-японски — мусаси-но бин, «красота напрасного»). Тщетность здесь не осуждается и не вызывает отчаяния — она эстетизируется. Усилие, не приводящее к результату; любовь, не имеющая будущего; искусство, не находящее зрителя, — всё это, по логике романа, прекраснее успеха, потому что свободно от утилитарности. Это прямое продолжение японской традиции, восходящей к «Повести о Гэндзи» и к эстетике чайной церемонии: ценность мгновения не в его продолжении, а в его чистоте. Комоко, переписывающая учебники, которые никто не оценит, — идеальная героиня этой эстетики.

Моно-но аварэ: печальное очарование вещей

Роман пронизан классическим японским чувством моно-но аварэ — «печальным очарованием вещей», осознанием того, что всё прекрасное мимолётно и именно поэтому драгоценно. Снег тает, любовь проходит, Ёко умирает, Млечный Путь безмолвствует над человеческими страстями. Кавабата не утешает читателя: он предлагает вместо утешения — созерцание. Понять моно-но аварэ значит перестать требовать от красоты вечности и научиться видеть её в самой недолговечности.

Чистота и её границы

Тема чистоты звучит в романе постоянно: чистота снега, чистота души Комоко, нереальная чистота Ёко, даже чистота тканей, которые ткут в снежной стране (знаменитое «тидзима» — полотно, отбеливаемое на снегу, о котором Симура рассуждает с восторгом знатока). Снег здесь не просто фон — он символ очищения и одновременно холода. Снежная страна чиста, но её чистота несовместима с жизнью: живое тепло Комоко в этом мире обречено остаться неразделённым, а бесплотная чистота Ёко разрешается только смертью. Кавабата формулирует скрытый парадокс: абсолютная красота стерильна, она находится по ту сторону человеческого.

Отражение против реальности

Сцена с отражением лица Ёко в вагонном окне — не просто красивая метафора, а структурный принцип всего романа. Симура всегда предпочитает отражение оригиналу: он любит описание балета, а не балет; он любит Комоко как образ «порядочной женщины», а не как живую страдающую женщину; он заворожён отражением Ёко сильнее, чем ею самой. Зеркало в этом романе — граница между миром живых чувств и миром эстетических призраков. Симура живёт по ту сторону зеркала. Даже в финальной сцене пожара он видит не смерть человека, а «куклу», изображение, — и потому способен смотреть на Млечный Путь, когда рядом кричит от горя Комоко.

Граница, порог, переход

Снежная страна отделена от остальной Японии длинным туннелем — и это не только географическая деталь. Туннель — порог между мирами: миром социальных ролей, работы, времени (Токио, семья Симуры, которую он оставляет дома) и миром вневременного эстетического переживания. Пересекая его, человек попадает в пространство, где обычная мораль и обычная логика поступков перестают действовать — не отменяются, а растворяются, как следы на снегу. Именно поэтому Симура в снежной стране не чувствует вины: он словно вынесен за скобки жизни.

Природа как действующее лицо

Снег, звёзды, морозный воздух, горы, шелест кедров — всё это в романе не декорация, а полноправный участник действия. Пейзаж у Кавабаты всегда эмоционально заряжен: метель сопровождает душевные смятения, ясное снежное утро — моменты просветления, Млечный Путь — вечность, поглощающую человеческую драму. Описания природы у Кавабаты скупы, точны и лишены сантиментов; они работают не на украшение, а на создание атмосферы почти физической ощутимости холода и чистоты. Знаменитая фраза из другого его произведения — «красота существует потому, что я существую» — хорошо объясняет метод «Снежной страны»: природа показана всегда сквозь восприятие героя, как продолжение его внутреннего состояния.

Композиция и стиль: почему это «поэма в прозе»

Структура романа принципиально нелинейна и лишена привычной фабульной плотности. Время в нём течёт не по часам, а по сезонам: приезд — снег — весна — снова зима — пожар. Событий мало: разговоры в комнате гостиницы, прогулки, репетиции, поезд на Токио. Зато каждое событие разворачивается вглубь — в ощущения, ассоциации, воспоминания. Кавабата использует технику, близкую к потоку сознания и одновременно к монтажу в кинематографе: сцена перетекает в сцену через деталь, жест, образ, а не через причинную связь.

Стиль Кавабаты — короткие, почти афористичные фразы, паузы, недосказанности. Огромную роль играют диалоги, построенные по принципу хайку: реплики часто не отвечают друг на друга, соскальзывают, оставляют главное непроизнесённым. Читатель должен достраивать смысл из умолчаний — это роднит «Снежную страну» с классической японской поэзией, где недоговорённость несёт больше, чем прямое высказывание. Многие критики отмечали, что роман практически непереводим в полной мере: его ткань — это ритм японской фразы, игра иероглифов, культурные подтексты, которые в переводе передаются лишь частично. Тем не менее именно «Снежная страна» стала главным произведением Кавабаты, открывшим его Западу.

Отдельно стоит сказать о «лоскутной» композиции, унаследованной от истории публикаций. Главы-новеллы могут восприниматься как самостоятельные фрагменты, и между ними есть швы: повторы, возвращающиеся сцены, не всегда последовательные переходы. Но эти швы не вредят роману — они соответствуют его философии: жизнь как цепь мгновений-впечатлений, не складывающихся в гладкий сюжет. Роман заканчивается не «развязкой», а остановкой взгляда: Млечный Путь — это точка не в сюжете, а в сознании героя.

Финал: пожар, падение и Млечный Путь

Финал заслуживает отдельного разбора, поскольку именно он сделал роман легендарным. Пожар коконохранилища — вспышка разрушительного, неконтролируемого стихийного жара в мире холода и снега; падение Ёко — внезапное вторжение смерти в эстетическое созерцание. Но Кавабата отказывается от мелодрамы: сцена показана глазами Симуры, то есть отстранённо, почти бесчувственно. Он видит не гибель, а форму — вытянутое тело, «кукольную» неподвижность, — и эта его неспособность увидеть человека там, где он видит образ, есть самый страшный и самый точный диагноз его характеру.

Затем — взгляд вверх: Млечный Путь. В японской традиции Ама-но гава (Небесная река) связана с легендой о Ткачихе и Пастухе — разлучённых возлюбленных, встречающихся раз в году. Этот подтекст делает финал особенно горьким: над землёй, где любовь Комоко напрасна, а Ёко мертва, сияет звёздная река — символ и вечности, и разлуки. Последняя строка романа — «Млечный Путь, казалось, голым телом обнял ночную землю» (в разных переводах с вариациями) — фиксирует момент, когда герой растворяется в безличной красоте мироздания. Это не катарсис и не утешение: это признание того, что человеческие страсти ничтожны перед вечностью — и одновременно что только вечность способна их вместить. Финал оставляет открытым вопрос о судьбе Комоко и о будущем Симуры: Кавабата не закрывает роман, он его обрывает — как обрывается дыхание от холода.

Исторический и культурный контекст

Действие романа происходит в 1930-е годы, но история почти демонстративно вынесена за пределы времени: о войне, о милитаризации Японии, о социальных конфликтах эпохи в «Снежной стране» нет ни слова. Это сознательная позиция Кавабаты, которая вызывала споры критиков: одни видели в ней эскапизм, другие — форму сопротивления, сохранение «вечной Японии» в эпоху катастроф. Сам Кавабата позже писал, что в военные годы обращался к классике именно потому, что она оставалась единственным непоколебимым. «Снежная страна» в этом смысле — памятник культуре, которую автор хотел спасти от растворения в современности: провинциальные онсэны, искусство гейш, ткачество, народные песни и танцы описаны в романе с почти этнографической точностью.

Роман также важно читать в контексте жанра «онсэн-гэйся моно» — литературы о курортных гейшах, популярной в Японии начала XX века. Кавабата берёт привычный материал (богатый столичный клиент и провинциальная гейша) и выворачивает его наизнанку: вместо мелодрамы или бытовой сцены он создаёт философскую медитацию. Гейша в его романе — не объект жалости или желания, а носительница эстетического идеала, человек труда и искусства, чья судьба поднимается до уровня универсальной метафоры человеческой участи.

В 1968 году Кавабата стал первым японским лауреатом Нобелевской премии по литературе с формулировкой «за писательское мастерство, которое передаёт сущность японского сознания». В своей нобелевской лекции «Я из прекрасной Японии» он говорил о дзен-буддизме, о созерцании, о красоте пустоты — и «Снежная страна» оказалась тем текстом, который Запад прочитал как ключ к этому сознанию. Роман многократно экранизировался (наиболее известны версии 1957 и 1965 годов с Рё Икэбэ и фильмографией студии Сётику), а сам Кавабата впоследствии создал переработанную, более сжатую версию текста, которую считал окончательной.

Практические выводы: чему «Снежная страна» учит современного читателя

Несмотря на то что роман Кавабаты — произведение «непрактичное» в обычном смысле, из него можно извлечь ряд глубоких уроков, актуальных для человека XXI века.

• Ценность бескорыстного усилия. Комоко, совершенствующая своё искусство без всякой надежды на признание, — модель отношения к делу, свободного от погони за результатом. В эпоху тотальной монетизации талантов эта идея звучит почти революционно: мастерство ценно само по себе, процесс важнее награды.
• Умение видеть, а не потреблять. Роман учит медленному, пристальному взгляду: Кавабата показывает мир через детали — узор ткани, оттенок снега, движение руки. Современный читатель, привыкший к беглому скроллингу, может использовать «Снежную страну» как тренировку внимания и созерцательности.
• Опасность дистанции. История Симуры — предупреждение: эстетизация жизни способна превратиться в её подмену. Наблюдать за чужими чувствами вместо того, чтобы иметь свои, — значит жить в отражениях. Роман не осуждает героя прямо, но показывает опустошённость такой позиции, и читателю стоит честно примерить её на себя.
• Принятие непостоянства. Моно-но аварэ — это не пессимизм, а терапия: признание того, что всё проходит, освобождает от болезненной привязанности и учит благодарности за мгновение. Для человека, живущего в культуре «вечного обновления», это редкое и целительное лекарство.
• Тишина как часть разговора. Диалоги романа показывают, сколько смысла несёт невысказанное. Умение слушать паузы — в тексте и в жизни — навык, который Кавабата развивает в читателе исподволь, без дидактики.
• Внимание к «малым» жизням. Судьба провинциальной гейши, которую большая литература обычно обходит стороной, у Кавабаты обретает достоинство и глубину. Роман учит видеть полноту человеческого существования там, где привыкли видеть лишь фон.

Кому и как читать эту книгу

«Снежная страна» — не тот роман, который стоит читать торопливо или «за сюжетом». Читателя, ожидающего развития событий, развязки, ответов на вопросы («останется ли Симура с Комоко?», «выживет ли Юкио?»), книга разочарует. Её нужно читать медленно, небольшими порциями, позволяя образу снега и атмосфере онсэна проступать в сознании, — примерно так, как смотрят на монохромную живопись тушью или как пьют чай на церемонии. Полезно перечитывать ключевые сцены: сцену в вагоне, сцену разговора о тканях, финал. При втором чтении роман раскрывается глубже, чем при первом, — это книга, растущая вместе с читателем.

При выборе перевода стоит помнить: разные русские переводы (существует несколько классических версий) по-разному передают ритм и тональность оригинала. Разумно сравнить два-три перевода хотя бы по первым страницам — знаменитая фраза о туннеле и снежной стране звучит в них по-разному, и именно она задаёт камертон всей книги.

Роман будет особенно близок тем, кто любит «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу, позднего Кавабату («Тысячекрылый журавль», «Спящие красавицы», «Стон горы»), прозу Дзюнъитиро Танидзаки, а также европейскую эстетику созерцательности — от новелл Стефана Цвейга до фильмов Ясудзиро Одзу и Кэндзи Мидзогути. «Снежная страна» стоит на пересечении всех этих традиций и служит одной из лучших дверей в японскую эстетику для читателя любой культуры.

Заключение: книга, которая остаётся с тобой как снег на плечах

«Снежная страна» — произведение, не дающее прямых ответов. Кавабата не говорит, как жить; он показывает, как прекрасна и страшна жизнь, увиденная внимательными глазами. Любовь Комоко тщетна — и именно поэтому она настоящая; красота Ёко мертва — и именно поэтому она бессмертна; Симура так и не научится чувствовать — и именно поэтому мы видим мир его острым, беспощадно-ясным взглядом.

Сила романа в том, что он не стареет: его темы — одиночество, дистанция между людьми, невозможность удержать красоту, труд без награды — одинаково звучали в 1948-м и звучат сегодня. Это книга о том, что человек всегда живёт на границе двух миров — мира дел и мира созерцания, — и о том, чем грозит попытка поселиться в одном из них навсегда. Кавабата не выносит приговора; он, как снежная страна, просто существует — холодный, чистый, прекрасный текст, в который читатель входит, как поезд входит в длинный туннель, и из которого выходит немного другим человеком. Над ним, как над Симурой в финале, сияет Млечный Путь — равнодушный и невыразимо красивый, напоминающий, что все наши усилия тщетны и что именно эта тщетность делает их достойными любви.