Жуковский «Сказка о царе Берендее»: краткое содержание, пересказ и анализ произведения

«Сказка о царе Берендее, о сыне его Иване-царевиче, о хитростях Кощея бессмертного и о премудрости Марьи-царевны» — одно из самых известных и самых обманчиво «простых» произведений Василия Андреевича Жуковского. За внешней незатейливостью народного сюжета скрывается глубокая философская притча о цене данного слова, о роке и свободе воли, о любви, способной победить забвение и колдовство. Написанная в 1831 году, эта сказка стала поворотным моментом в творческой биографии поэта: именно с неё Жуковский, до того признанный мастер элегии и баллады, входит в русскую литературу как создатель авторской литературной сказки на фольклорной основе и как один из законодателей «сказочного» стиля, которым вскоре воспользуются и Пушкин, и Ершов, и многие писатели следующих поколений.

В настоящей статье мы подробно, сцена за сценой, перескажем сюжет сказки, разберём историю её создания и источники, охарактеризуем героев, исследуем ключевые темы и мотивы, рассмотрим своеобразие поэтики Жуковского и проследим влияние «Царя Берендея» на русскую культуру — вплоть до драматургии Островского и оперы Римского-Корсакова. В заключительной части будут сформулированы практические выводы: чему эта, казалось бы, детская история может научить взрослого читателя.

История создания: от народной сказки к авторскому шедевру

История «Сказки о царе Берендее» началась задолго до её написания. Ещё в 1826 году Жуковский, живший в своём родовом имении Мишенском, записал со слов народных сказительниц сюжет, известный фольклористам как «сказка о Марье-царевне»: историю о царском сыне, похищенном сверхъестественным существом, и о дочери похитителя, которая помогает пленнику бежать. Сюжет этот относится к широко распространённому в мировом фольклоре типу «волшебное бегство» (в международной классификации Аарне–Томпсона — тип 313), встречающемуся и в русской, и в западноевропейской, и в восточной традициях. Жуковский, однако, не стал просто перелагать записанный текст: он переработал его свободно, добавив собственную завязку — историю царя Берендея и его рокового обещания, — которой в чистом виде в народной сказке не было.

Осень 1831 года Жуковский провёл в Царском Селе, в тесном дружеском кругу, куда входил и Александр Сергеевич Пушкин. Между поэтами возникло своеобразное состязание на народные сюжеты: оба обратились к сказке как к полноправному материалу «высокой» литературы. Пушкин в ту осень создал «Сказку о царе Салтане», Жуковский — «Сказку о царе Берендее». Любопытно, что Пушкин с одобрением отозвался о работе старшего товарища, а сам Жуковский посвятил свою сказку Александре Осиповне Россет и Вере Николаевне Карамзиной — женщинам, чьё общество украшало царскосельские вечера. Произведение было завершено в ноябре 1831 года и вскоре увидело свет в печати, а затем прочно вошло в круг детского и семейного чтения.

Важно понимать культурный контекст: до Жуковского сказка считалась в образованном обществе жанром «низким», простонародным, почти неприличным для серьёзного поэта. Романтизм с его интересом к народной старине изменил отношение к фольклору, и Жуковский одним из первых в России доказал, что сказка может быть формой философской лирики. Его Берендей — не лубочный царь из ярмарочной сказки, а глубоко переживающий, рефлексирующий человек, наделённый трагическим сознанием.

Источники и составные части замысла можно свести в небольшой перечень:

• народный сюжет о похищении царевича и волшебном бегстве с помощью дочери врага, записанный Жуковским в 1826 году;
• фольклорный образ Кощея Бессмертного — хтонического похитителя, олицетворения неотвратимой смерти и рока;
• устойчивые сказочные мотивы: роковое обещание («отдай то, чего дома не ведаешь»), чудесное бегство с метаморфозами, запрет на поцелуй и вызванное им забвение, «проданные ночи» и пробуждение памяти;
• собственно жуковская элегическая традиция: тема памяти, утраты и возвращения, прошедшая через всю лирику поэта;
• живое творческое соревнование с Пушкиным, подстегнувшее обоих поэтов к экспериментам в области сказочного стиля.

Жанр, форма и поэтика

Жанрово «Царь Берендей» — авторская литературная сказка, стилизованная под народный сказ. Жуковский сознательно воспроизводит интонацию живого устного повествования: зачины вроде знаменитого «В некотором царстве, в некотором государстве», повторы, постоянные эпитеты, обращения сказителя к слушателям, присказки и концовка-«складчина» с пиром. Именно благодаря Жуковскому формула «в некотором царстве, в некотором государстве» стала привычным началом русской литературной сказки.

Стихотворная форма произведения необычна. В отличие от пушкинского «Салтана», написанного звонким рифмованным хореем, Жуковский избрал белый (нерифмованный) стих свободной ритмической организации, который то ускоряется, то замедляется, имитируя неторопливую, певучую речь народного сказителя. Отсутствие рифмы придаёт тексту особую мягкость и «некнижность»: слушатель не ощущает литературной обработки, сказка словно рождается на его глазах из устной стихии. При этом под поверхностью простоты работает тончайший лиризм Жуковского: пейзажные зарисовки, психологические паузы, элегические раздумья героя.

Композиционно сказка делится на несколько крупных частей, каждая из которых имеет собственную смысловую задачу: завязка (война Берендея с Кощеем и роковое обещание), развитие действия (похищение и пленение Ивана-царевича), кульминация (бегство с Марьей-царевной и волшебная погоня), ложная развязка (поцелуй матери и забвение) и истинная развязка (три ночи, возвращение памяти и свадьба). Такая двухступенчатая финальная структура — редкость для фольклорной сказки и прямое свидетельство авторского замысла: Жуковского интересует не «что случилось», а «что чувствует человек».

Подробный пересказ сюжета

Часть первая. Война с Кощеем и роковое обещание

В некотором царстве, в некотором государстве живёт славный царь Берендей — правитель добрый, с седой до колен бородой, любимый народом. Долгие годы его царство процветает, но однажды приходит беда: на Берендея идёт войной Кощей Бессмертный — таинственный и страшный враг, чья природа принадлежит не человеческому, а потустороннему миру. Берендей выступает навстречу, но терпит сокрушительное поражение: войско его разбито, дружина полегла, а сам царь в одиночестве скитается по дремучему лесу, не смея вернуться домой с вестью о позоре.

В час глубочайшего отчаяния, когда Берендей в молитве и скорби сидит среди леса, его находит Кощей. Враг предлагает мир и помощь — но, как водится в сказках и в жизни, не даром. Условие Кощея звучит загадочно и почти безобидно: Берендей должен отдать ему то, что он «у себя дома не ведает», — нечто, о чём царь сейчас не знает и не подозревает. Измученный, жаждущий спасти остатки царства и вернуться к народу, Берендей перебирает в уме своё достояние: земли, сокровищницы, дворцы, — ничего подобного, казалось бы, он дома не оставлял. Он даёт согласие, скреплённое клятвой, а в сказочном мире слово царя — закон, нарушить который нельзя без катастрофических последствий.

Вернувшись домой, Берендей узнаёт то, чего не ведал: пока он был в походе, царица родила ему сына — долгожданного наследника Ивана-царевича. Именно младенец и есть «неведомое дома сокровище», на которое нацелена кабала Кощея. Царь приходит в ужас: он понимает, что его собственное слово отдало врагу самое дорогое. Жуковский с редкой для сказки психологической силой рисует муки Берендея: любовь к сыну борется в нём с чувством долга и страхом перед нарушенной клятвой.

Часть вторая. Похищение Ивана-царевича

Берендей пытается обмануть судьбу и Кощея: он медлит, надеется, что враг не явится за обещанным. Но от слов, данных тёмной силе, не уклониться. Кощей напоминает о себе — и однажды, когда подросший Иван-царевич оказывается вне надёжной охраны, налетает вихрь, всё кругом темнеет, и царевич исчезает: Кощей уносит мальчика в своё далёкое, «тридевятое» царство. Горе Берендея безгранично; он винит себя, но изменить ничего не может — такова плата за данное слово.

Иван-царевич тем временем растёт в плену у Кощея. Похититель не мучает его: напротив, царевич живёт в богатстве и неге, но это жизнь неволи — золотая клетка. Кощей воспитывает Ивана при своём дворце, где живут три дочери Кощея. Младшая из них — Марья-царевна — прекрасна и наделена великой премудростью и волшебным знанием. Между ней и пленником вспыхивает любовь: Марья-царевна жалеет Ивана, тоскует вместе с ним по родине и решает помочь ему обрести свободу, даже если это будет стоить ей разрыва с отцом и родным домом.

Часть третья. Бегство и волшебная погоня

Воспользовавшись отсутствием Кощея, Марья-царевна и Иван-царевич тайно покидают его владения. Беглецы берут с собой волшебные предметы, и сказка переходит в своё самое напряжённое, самое «фольклорное» русло — сцену погони с чудесными превращениями. Узнав о побеге, Кощей отправляет вдогонку сначала своих дочерей, а затем и сам пускается в путь, ибо потерять Марью для него нестерпимо.

Дальше разворачивается классическая цепь метаморфоз: преследователи вот-вот настигнут беглецов, и Марья-царевна одна за другой создаёт волшебные преграды — бросает наземь платок или полотенце, и позади разливается широкое море-река; бросает гребень — и встаёт дремучий непроходимый лес. Преследователи бессильно останавливаются. Наконец, когда сам Кощей почти настигает пару, Марья-царевна обращает себя и Ивана в последние, самые хитрые превращения: она становится церковью, а Иван — старым священником при ней (в иных чтениях этого мотива — они оборачиваются прудом и уткой, ольхой и ивой; Жуковский следует церковному варианту). Кощей подъезжает и спрашивает у «священника», не видел ли тот беглецов. Хитрый старик отвечает, что они проскакали мимо уже давно, лет сто тому назад. Обманутый Кощей поворачивает коня и ни с чем возвращается в своё царство — так премудрость Марьи-царевны побеждает силу и коварство Кощея.

Часть четвертая. Роковой поцелуй и забвение

Беглецы добираются до родины Ивана. Здесь Марья-царевна проявляет деликатность и такт: она не решается войти в царские палаты чужестранкой, самозванно потребовав места царицы. Она остаётся ждать в скромной избушке на окраине и отпускает Ивана к родителям — с одним-единственным строгим наказом: дома, в радости встречи, никого не целовать. Этот запрет — типичный сказочный «табу-мотив»: его нарушение неотвратимо влечёт беду.

Иван-царевич возвращается в отчий дом. Легко представить радость Берендея и царицы: пропавший сын найден, царство обретает наследника. В порыве материнской любви царица обнимает сына — и Иван отвечает на поцелуй матери. В то же мгновение запретная сила срабатывает: царевич забывает всё — и плен, и бегство, и волшебные преграды, и ту, что спасла его ценой разрыва с семьёй. Марья-царевна вычеркнута из его памяти так же чисто, как если бы её никогда не существовало.

А в избушке на окраине Марья-царевна ждёт день, и два, и три — и напрасно. Жуковский рисует её ожидание с пронзительной лирической печалью: брошенная, забытая, чужая в чужой стране, она не ропщет и не мстит. Терпеливая верность — её ответ на предательство забвения. Между тем во дворце жизнь идёт своим чередом: спасённого Ивана-царевича решено женить, и ему подыскивают невесту — чужеземную царевну, достойную его по знатности. Готовится свадьба.

Часть пятая. Три ночи и золотое яичко

Марья-царевна узнаёт о предстоящем браке Ивана. И здесь раскрывается второе её имя — «премудрая»: она не устраивает сцен, не требует справедливости силой, а действует тонко и точно, как подобает героине волшебной сказки. Она является во дворец под видом старухи-странницы и приносит диковинку — золотое яичко, а в нём чудо-уточку (по другому чтению мотива — золотую курочку), игрушку невиданной красоты.

Новая невеста Ивана-царевича, прельстившись золотым дивом, готова купить его за любые деньги. Но Марья-царевна назначает цену особую: не золото, а три ночи возле жениха. Невеста, не видя в условии опасности (Иван przecież её наречённый, что ему до старой нищенки?), соглашается — но на первую и вторую ночи опаивает Ивана сонным зельем: он спит беспробудно, пока забытая жена плачет у его изголовья и рассказывает ему историю их любви, взывая к его памяти. Тщетно — волшебный сон глух.

На третью ночь происходит чудо узнавания. По воле судьбы (а в сказке — по внутренней логике любви) Иван-царевич пробуждается: то ли слеза Марьи-царевны, упавшая ему на лицо, оказывается сильнее сонного зелья, то ли сами её слова наконец пробиваются сквозь пелену забвения. Память возвращается целиком: плен, побег, море и лес из брошенных платка и гребня, избушка на окраине, наказ не целовать — и вина, страшная вина перед той, что спасла его. Иван-царевич узнаёт в «старухе» свою Марью-царевну.

Часть шестая. Развязка

Финал светел и справедлив, как и полагается в сказке. Иван-царевич объявляет волю родителей: его истинная, Богом и судьбой данная невеста — Марья-царевна, а не та, с которой его готовили венчать. Сговорённая чужеземная царевна отослана прочь (Жуковский не задерживается на её судьбе — по законам жанра она лишь функция, «ложная невеста»). Берендей, обретший сына и теперь — благодарение премудрости Марьи — обретающий и достойную дочь, благословляет брак.

Играют свадьбу — шумную, всенародную, с пирами, музыкой и весельем, какие бывают только в сказках. Кощей Бессмертный, побеждённый хитростью собственной дочери, остаётся ни с чем в своём далёком царстве; тёмная сила, однажды отпустившая Ивана, более не властна над героями. Сказка завершается традиционным пиршеством и авторской концовкой в духе народного сказа: сказитель как бы присутствует на празднике, пьёт мёд-пиво и желает слушателям того же. Круг замыкается: утраченное возвращено, слово, данное Кощею, искуплено любовью и верностью, царство Берендея обретает покой и надежду на будущее.

Система персонажей

Царь Берендей

Центральный и самый «жуковский» образ сказки. Это не плоский сказочный властитель, а человек трагической совести. Берендей добр, благочестив (в минуту отчаяния он молится), заботится о царстве — и именно эта забота толкает его на роковую сделку. Его драма — драма человека, чьё слово оказалось сильнее его воли: дав клятву, он не может её отменить, даже когда понимает, что погубил собственного сына. Жуковский наделяет Берендея глубоким внутренним монологом-переживанием, неслыханным для фольклорной сказки, — и тем самым превращает сказочный сюжет в притчу об ответственности. В позднейшей русской культуре имя Берендея стало нарицательным для образа мудрого, доброго, несколько мечтательного правителя — достаточно вспомнить царство берендеев у Островского.

Иван-царевич

Герой динамический, проходящий путь от невинной жертвы к виноватому и, наконец, к искупившему вину. В детстве он — объект чужих решений: за него договорились отец и Кощей. В плену он пассивен: освобождает его не собственная сила, а любовь и премудрость Марьи-царевны. Нарушив запрет поцелуем, он совершает не злой поступок, а ошибку слабости — и в этом его человечность. Пробуждение на третью ночь — это пробуждение не только памяти, но и совести: Иван сам выбирает Марью, тем самым впервые совершая по-настоящему свободный и ответственный поступок. Он взрослеет через вину и верность.

Марья-царевна

Безусловно, сильнейший характер сказки, недаром вынесенный Жуковским даже в полное заглавие («о премудрости Марьи-царевны»). Дочь Кощея, она совершает нравственный выбор против «своей крови», движимая любовью и состраданием. Её премудрость — это сочетание волшебного знания (метаморфозы, преграды) и житейской тонкости: она не унижает Ивана, не навязывается двору, действует терпеливо и с достоинством. Даже преданная забвением, она не мстит, а возвращает — борется за любовь, а не за оскорблённую гордость. Три ночи у изголовья спящего жениха — один из самых сильных лирических эпизодов во всей русской сказочной литературе: это гимн верности, которая не требует, а ждёт и взывает.

Кощей Бессмертный

У Жуковского Кощей — не просто злодей, а олицетворение рока, неотвратимости, «кабалы». Он действует не силой оружия, а словом-договором: его оружие — сделка. Он бессмертен, и потому борьба с ним впрямую невозможна — победить его можно только хитростью и премудростью, что и делает Марья-царевна. Образ Кощея в сказке связан с темой смерти и неволи: его царство — царство мёртвого покоя, откуда герой должен бежать в мир живой, человеческий, пусть и полный ошибок.

Ключевые темы, идеи и мотивы

При всей сказочности, «Царь Берендей» — произведение философски насыщенное. Перечислим и раскроем главные смысловые пласты:

1. Слово и ответственность. Центральный нерв сказки — роковое обещание Берендея. Жуковский показывает: слово, данное всерьёз, имеет онтологическую силу; его нельзя «отыграть назад». Сделка с тёмной силой всегда кажется выгодной в момент отчаяния и всегда оказывается кабалой в итоге. Отсюда — нравственный императив сказки: думай, прежде чем клясться, ибо цена может оказаться неизмеримо выше кажущейся выгоды.
2. Рок и свобода. Сюжет построен как борьба предопределения (кабала Кощея, запрет, забвение) с человеческой свободой. Интересно, что свободу героям приносят не сила и не власть, а любовь, хитрость и терпение. Рок отступает перед «премудростью» — тем человеческим началом, которое Жуковский ценит превыше всего.
3. Память и забвение. Сквозная тема всего творчества Жуковского. Забытая Марья-царевна — это образ утраченного, но не погибшего прошлого; её плач у изголовья Ивана — метафора памяти, которая взывает к человеку из глубины души, пока не будет услышана. Пробуждение Ивана — победа памяти над беспамятством, верности над предательством забвения.
4. Любовь как спасительная сила. Именно любовь Марьи-царевны выводит Ивана из плена Кощея и возвращает его самому себе. В христиански окрашенном мире Жуковского любовь выполняет функцию, сходную с благодатью: она не заслуживается, а дарится — и дарящий оказывается сильнее получающего.
5. Отечество, дом, возвращение. Плен у Кощея — это неволя на чужбине; вся сказка по сути является развёрнутым мотивом возвращения домой, который был так дорог Жуковскому-элегику. Но парадокс: настоящее возвращение возможно только вместе с Марьей — дом, из которого изгнана любовь, неполон.
6. Вина и искупление. Иван виноват неумышленно (он забыл — а забытое не вменяется), но искупает вину осознанно: публично выбирает брошенную невесту, отвергая выгоду и «законный» брак. Жуковский проводит тонкую мысль: человек отвечает не только за сознательные поступки, но и за последствия своей слабости — и обязан их исправлять.

Отдельно следует сказать о мотиве запрета и его нарушения. Табу («не целуй никого дома») нарушается не из озорства, а из полноты чувства: материнская радость оказывается сильнее осторожности. В этом — гуманизм Жуковского: его герои грешат и ошибаются «по-человечески», и сказка не осуждает их сурово, а ведёт через ошибку к исправлению.

Художественное своеобразие: язык, стиль, интонация

Язык сказки — виртуозная стилизация под народный сказ, но стилизация, просветлённая лиризмом. Жуковский использует фольклорные формулы («ни в сказке сказать, ни пером описать» и их аналоги), трёхчленные повторы, постоянные эпитеты («Кощей Бессмертный», «Марья-царевна», «добрый царь»), гиперболы времени и пространства («тридевятое царство», сто лет, минувшие для обмана Кощея). Вместе с тем в ткань сказа вплетаются чисто жуковские краски: элегическая грусть описаний, тонкий психологизм, «невыразимое» — то, что поэт всю жизнь пытался выразить словами.

Белый стих разной стопности создаёт эффект живой устной речи: он дышит, как дыхание сказителя. Сравним: у Пушкина в «Салтане» рифмованный хорей звенит, как бубенцы, — это сказка ярмарочная, праздничная; у Жуковского стих течёт плавно и задумчиво — это сказка, рассказанная в сумерках, у печки, где смех соседствует со вздохом. Эта «вечерняя» интонация — фирменный знак берендеевского стиля.

Символика сказки прозрачна и вместе с тем многозначна. Кощеево царство — мир мёртвого покоя и неволи; бегство из него — путь души к жизни. Море из брошенного платка и лес из гребня — стихии, повинующиеся премудрости; они отрезают прошлое от героя, как сама Марья отрезает себя от дома отца. Церковь и старый священник, в которых превращаются беглецы, — знак покрова высших сил над любящими. Золотое яичко с уточкой — символ сокровенной правды, спрятанной в скорлупу смиренного вида: царевна под личиной старухи, чудо в дешёвой на вид оболочке. Сонное зелье — образ духовной слепоты, против которого бессильны даже самые справедливые слова, пока не придёт час пробуждения.

«Царь Берендей» в контексте русской литературы и культуры

Значение сказки Жуковского трудно переоценить. Во-первых, она легализовала народную сказку в «высокой» литературе: вслед за Жуковским и Пушкиным к сказочному жанру обратятся Пётр Ершов («Конёк-Горбунок», созданный под прямым влиянием обоих поэтов и с благословения Жуковского), Владимир Даль, позднее — Лев Толстой с его народными рассказами, Михаил Салтыков-Щедрин с его сказками-сатирами. Без «Царя Берендея» не было бы и золотого века русской литературной сказки.

Во-вторых, образ Берендеева царства обрёл собственную долгую жизнь. В 1873 году Александр Николаевич Островский напишет весеннюю сказку «Снегурочка», действие которой происходит в царстве берендеев, — мудрый, поэтичный царь Берендей станет одним из самых обаятельных образов русской драматургии. В 1882 году Николай Андреевич Римский-Корсаков создаст по этой пьесе оперу «Снегурочка», и берендеевский мир зазвучит в музыке. Так сказка Жуковского дала побег через полвека после своего рождения.

В-третьих, сюжетные ходы «Царя Берендея» — забытая невеста, проданные ночи, запрет на поцелуй — перекликаются с огромным пластом мировой литературы: от античного мифа об Орфее и Эвридике (оглядка и утрата) до «Спящей красавицы» и сказок братьев Гримм о забывчивом женихе. Жуковский вписал русскую сказку в этот мировой контекст, показав универсальность её нравственных вопросов.

Практические выводы: чему сказка учит современного читателя

Художественная литература — не учебник морали, но великие сказки потому и живут столетиями, что содержат в себе концентрированный нравственный опыт. Сформулируем уроки «Царя Берендея» применительно к реальной жизни:

• Цена слова. Любое обещание, данное в минуту отчаяния или выгоды, может потребовать уплаты настоящей цены. Прежде чем связывать себя обязательством — особенно «мелким», «ни к чему не обязывающим», — стоит подумать, чем за него придётся платить. Договоры «с Кощеем» (будь то сомнительный кредит, невыполнимое обязательство или сделка с совестью) всегда выглядят приемлемо до подписания и всегда — кабалой после.
• Осторожность в моменты счастья. Запрет Марьи-царевны нарушен в момент наивысшей радости встречи. Сказка предупреждает: именно в минуту торжества человек наименее внимателен к данным обещаниям. Счастье не отменяет ответственности.
• Память как работа. Забвение приходит само, помнить — труд. Марья-царевна три ночи подряд взывает к спящей совести Ивана — и на третью бывает услышана. Настойчивость в напоминании (себе и другим) о важном — не назойливость, а форма любви.
• Сила премудрости и терпения. Слабый побеждает сильного не силой, а хитростью, знанием и выдержкой. Марья-царевна не воюет с Кощеем — она его обманывает, переигрывает, избегает. Иногда умный обход препятствия лучше лобовой атаки.
• Исправление ошибки. Иван-царевич, вспомнив всё, не прячется за «я не виноват, я забыл». Он публично делает выбор в пользу правды, отказываясь от удобного брака. Ошибка, осознанная и исправленная, очищает; ошибка, замолчанная, — губит.
• Достоинство в отвержении. Поведение Марьи-царевны в избушке — образец того, как переживать несправедливость, не озлобляясь и не теряя себя: не месть, а борьба; не ропот, а верность.

Заключение

«Сказка о царе Берендее» — произведение, в котором Жуковский совершил чудо сплава: фольклорный сюжет, пропущенный через призму романтической элегии, стал притчей о слове, роке, памяти и любви. Царь, заплативший сыном за опрометчивую клятву; царевич, прошедший путь от пленника до человека, осознанно выбирающего свою судьбу; царевна, премудростью и верностью победившая бессмертное зло и беспамятство; Кощей, отступающий перед хитростью любящего сердца, — все эти образы давно перешагнули пределы одной книжки и стали частью культурного кода русского читателя.

Читать эту сказку стоит дважды: в детстве — ради волшебной истории с погонями и превращениями, и в зрелости — ради тихой печали Берендея, ради трёх ночей у изголовья спящего жениха, ради мысли о том, что самое важное в жизни легко забыть — и как трудно, но необходимо вспомнить. Жуковский оставил нам не просто пересказ народной сказки, а школу нравственного чувства в самой ненавязчивой из возможных форм. И потому, закрывая книгу, хочется повторить вслед за сказителем: тут и пир был, и мёд пили — а сказке конец, но не конец её смыслу, который каждый читатель дописывает уже собственной жизнью.