Уильям Голдинг «Шпиль»: подробный пересказ, разбор символов и идей романа

Роман «Шпиль» (The Spire), опубликованный британским писателем, лауреатом Нобелевской премии по литературе Уильямом Голдингом в 1964 году, — одно из самых необычных произведений в его творчестве. Если «Повелитель мух» исследовал природу зла в человеческом сообществе, а «Наследники» — столкновение неандертальцев с кроманьонцами, то «Шпиль» обращён внутрь одной одержимой души. Это книга о том, как благочестивое намерение превращается в разрушительную страсть, как вера соседствует с гордыней, а созидание оплачивается чужими жизнями. Роман относительно невелик по объёму, но по плотности смыслов он, без преувеличения, соперничает с собором, который строит его герой: за внешней простотой сюжета скрывается многоярусная конструкция символов, аллюзий и философских вопросов.

В этой статье мы подробно перескажем сюжет романа, разберём его ключевых персонажей, символы и мотивы, рассмотрим основные интерпретации — религиозную, психоаналитическую, творческо-аллегорическую, — а в завершение сформулируем практические выводы, которые современный читатель может извлечь из этой мрачной и завораживающей притчи.

Об авторе: Уильям Голдинг и его метод

Уильям Джеральд Голдинг (1911–1993) — английский писатель, драматург и поэт, родившийся в Корнуолле, в семье школьного учителя с социалистическими убеждениями и матери-суфражистки. Голдинг учился в Оксфорде, сначала изучая естественные науки, затем перейдя на английскую литературу; преподавал в бишопсвортской школе для мальчиков, где наблюдал детскую природу столь пристально, что этот опыт напрямую питал его прозу. Во время Второй мировой войны он служил на флоте, участвовал в высадке в Нормандии, и этот опыт стал для него, по собственному признанию, школой понимания того, «что один человек может сделать с другим». Именно война окончательно сформировала его пессимистическую антропологию: человек не по природе добр, зло коренится в нём самом.

Голдинг — писатель-моралист, работавший в жанре философской притчи. Его метод — поместить героев в предельную, обнажающую обстоятельства ситуацию (необитаемый остров, доисторическая эпоха, осаждённый город, замкнутый соборный двор) и наблюдать, как с них слетает налёт цивилизации. В 1983 году Шведская академия присудила ему Нобелевскую премию «за его романы, которые с ясностью реалистического повествовательного искусства и разнообразием и универсальностью мифа освещают человеческое состояние в современном мире». «Шпиль» занимает в этом наследии особое место: это, пожалуй, самая «теологическая» и самая «творческая» книга Голдинга, роман о самом акте созидания и его страшной цене.

Исторический и культурный контекст романа

Действие «Шпиля» происходит в Англии XIV века, в вымышленном городе, который по всем признакам узнаётся как Солсбери: собор с самой высокой башней Англии (около 123 метров), построенный в раннеанглийском готическом стиле, с тонкими колоннами пурбекского мрамора и неглубоким фундаментом, — очевидный прототип голдинговского храма. Реальный шпиль Солсберийского собора был надстроен значительно позже основного здания, в начале XIV столетия, и средневековые строители действительно работали на пределе возможного: колонны не были рассчитаны на такой вес, и на протяжении веков собор укрепляли контрфорсами и связями. Легенда гласит, что рабочие видели, как камни «плачут» под непосильной ношей. Голдинг, человек образованный и интересовавшийся историей, знал эти подробности и сделал инженерный конфликт — дерзкую надстройку над слабым фундаментом — главным двигателем и главным символом романа.

Важно понимать и религиозный фон. XIV век в Англии — время глубокой, но противоречивой религиозности: расцвет монастырей и соборных капитулов соседствует с суевериями, остатки языческого мировоззрения переплетены с христианством, церковь обладает огромной властью, но её служители — живые люди со всеми человеческими слабостями. Голдинг намеренно не даёт точных дат и почти не упоминает реальных исторических лиц: его собор — вневременной, его герой — всякий человек, вознамерившийся построить башню до небес. Недаром над романом витает тень Вавилонской башни из Книги Бытия — первого библейского текста о строительной гордыне.

Завязка: видение настоятеля Джоэлина

Роман начинается с того, что настоятель собора Джоэлин — главный герой книги — переживает мистическое откровение. Во время ночной молитвы в тёмном соборе ему является ангел — существо, «сотканное из света и воздуха», которое, улыбаясь, поддерживает башню храма. Джоэлин просыпается с непоколебимой уверенностью: Бог повелел ему возвести над центральной башней собора каменный шпиль высотой в четыреста футов — невиданной высоты, выше всех существующих. Это не проект, не каприз и не амбиция (так ему кажется) — это прямое повеление свыше, исполнить которое — долг всей его жизни.

Голдинг с первых страниц виртуозно создаёт двойственность восприятия. Читатель не может быть уверен, было ли видение подлинным откровением или плодом экзальтированного воображения, тщеславия, а возможно, и болезни — позже выяснится, что Джоэлин страдает чахоткой (туберкулёзом), и лихорадка могла питать его мистицизм. Сам Джоэлин не сомневается ни на мгновение; в этом и состоит трагедия. Вера, не знающая сомнений, перестаёт быть диалогом с Богом и становится монологом одержимости.

Мастер Роджер Мейсон и приговор инженера

Для осуществления замысла Джоэлин нанимает каменщика-мастера Роджера Мейсона — опытного, умного строителя, выходца из простонародья, человека практического склада. Роджер осматривает собор и выносит безжалостный вердикт: у башни нет надлежащего фундамента. Под ней — древняя крипта, сложенная ещё норманнами на зыбкой глине и щебне, без свай, уходящих в твёрдый грунт. Колонны из пурбекского мрамора тонки и уже несут вес, близкий к пределу. Четыреста футов камня над ними — это не строительство, это самоубийство здания. «Фундамента нет», — повторяет Роджер, и эта фраза становится рефреном всего романа: у грандиозной мечты нет основания ни в физике, ни, как мы постепенно понимаем, в нравственности.

Но Джоэлин отвечает, что фундаментом будет Бог. Он убеждает Роджера — отчасти харизмой, отчасти деньгами, отчасти неуёмной энергией своего безумия. Роджер, человек талантливый и втайне гордый, соблазняется возможностью совершить неслыханное; так инженер становится сообщником настоятеля. Голдинг показывает здесь важнейший механизм одержимости: она заразительна. Мечта Джоэлина подчиняет себе не только его самого, но и всех, кто оказывается рядом.

Окружение настоятеля: капитул, Панголли, отец Ансельм

Вокруг Джоэлина складывается круг персонажей, каждый из которых по-своему отражает или оспаривает его замысел. Каноники соборного капитула — духовенство, которое должно было бы одобрить проект, — относятся к нему с недоверием и насмешкой. Джоэлин отвечает им высокомерием: он убеждён, что избран, а избранный не обязан объясняться. Постепенно он отталкивает от себя всех, кто мог бы его удержать.

Отец Ансельм — старый духовник Джоэлина, скромный, добрый и по-настоящему благочестивый монах — единственный, кто осмеливается говорить настоятелю правду: что гордыня прячется под маской святости, что замысел шпиля исходит не от Бога, а от человеческого тщеславия. Реакция Джоэлина страшна: он публично унижает старика, отнимает у него право исповедовать, фактически изгоняет из своей жизни единственный голос совести. Эта сцена — точка невозврата: отказавшись от исповеди и духовного руководства, Джоэлин окончательно замыкается в себе. Голдинг подчёркивает: безумие начинается там, где человек перестаёт слышать ближнего.

Панголли — ризничий собора, грубоватый, практичный, преданный церковному хозяйству человек, — олицетворяет мирскую, «нижнюю» жизнь собора. Он ворчит на стройку, следит за порядком, пытается защитить то малое, что ещё можно защитить. Его судьба окажется одной из самых трагических в романе, и через неё Голдинг выносит приговор: строительная одержимость Джоэлина разрушает не только камни.

Стройка начинается: собор как живое тело

С этого момента роман превращается в хронику строительства — и одновременно в хронику распада. Голдинг, сам в прошлом преподававший и любивший точность описаний, даёт почти инженерно-достоверную картину средневековой стройки: леса из брёвен, вороты и блоки, канаты, раствор, тесаный камень, который поднимают на головокружительную высоту. Читатель физически ощущает холод, сырость, тяжесть труда, опасность каждого шага по шатким настилам.

Но главное — собор описывается как живое существо. Колонны стонут и «плачут», камень сопротивляется, здание будто корчится под непосильной ношей. Голдинг последовательно проводит телесную метафору: храм — это тело, а стройка — болезнь, растущая внутри него опухоль амбиции. Трещины в стенах, кренящиеся колонны, осыпающаяся кладка крипты — всё это параллельно разрушению в душах людей и в физическом теле самого Джоэлина, которого исподволь точит чахотка.

Гуди, Роджер и похоть, скрытая под лесами

Второй сюжетный слой романа — история Гуди, молодой жены строителя Уолли, снохи Панголли. Гуди — живая, земная, чувственная женщина, и вокруг неё возникает тёмный клубок страстей. Роджер Мейсон, измученный непосильной работой и отсутствием жены, влюбляется в Гуди и вступает с ней в связь. Их свидания происходят в крипте, под самым основанием строящегося шпиля, — в пространстве смерти и древних захоронений. Голдинг намеренно сводит вертикаль духовного порыва и горизонталь животной страсти: чем выше растёт шпиль, тем ниже, в подземную тьму, уходит интрига.

Сам Джоэлин мучительно осознаёт, что и его влечёт к Гуди. Настоятель, давший обет целомудрия, ловит себя на плотских помыслах, и это терзает его не меньше, чем сомнения в прочности башни. Его молитвы становятся судорожными, он заклинает ангела не покидать его, но ангел видения всё чаще оборачивается смутным, тревожным образом. Голдинг показывает: подавленная плоть не исчезает — она уходит в подполье и прорастает там, где её не ждут, отравляя и веру, и дело. Невысказанное влечение настоятеля к Гуди — это ещё один «отсутствующий фундамент» его святости.

Панголли, узнав о связи жены сына с Роджером, впадает в ярость. Его конфликт с мастером-строителем нарастает и в одной из сцен, происходящих на лесах высоко над землёй, разрешается катастрофой: в приступе бешенства Роджер убивает Панголли — и, что символически оглушительно, орудием убийства становится распятие. Крест, символ жертвы и любви, обращается в орудие смертного греха. Голдинг не даёт читателю передышки: в мире «Шпиля» священное и кощунственное сплетены неразрывно.

Яблоня во дворе: гибель старого мира

Один из центральных символов романа — старая яблоня в замкнутом дворе собора (в клуатре). Для Джоэлина она с детства была частью мира, живой, плодоносящей, связанной с памятью о доме и семье. Яблоня — образ рая, Эдема, плодородия, самой жизни; но она также и образ древа познания, грехопадения. По мере того как стройка разрастается, яблоня начинает чахнуть: её корни повреждены, земля вокруг отравлена известковым раствором, её ветви засыхают на глазах.

Джоэлин пытается спасти дерево, но в конце концов яблоню приходится срубить. Когда выкорчёвывают пень, обнаруживается, что её корни обвили древние человеческие кости — захоронения, лежащие под собором испокон веков, возможно ещё дохристианские. Голдинг делает здесь одно из главных своих заявлений: новая вертикаль, устремлённая к небу, стоит на костях; всякое грандиозное строительство питается прошлым и разрушает его. Сцена смерти яблони — эмоциональная кульминация первой половины романа: Джоэлин оплакивает её почти как человека, ещё не понимая, что это оплакивание собственной невинности и собственного мира, который он сам и разрушает.

Хэл, падение с лесов и цена в человеческих жизнях

Список жертв шпиля пополняется. Молодой каменщик Хэл, подмастерье на стройке, — невинный, простой юноша, почти ребёнок, — гибнет (в романе он падает с высоты и получает увечья, от которых умирает; в разных эпизодах его падение описано как следствие спешки и пренебрежения безопасностью ради «великого дела»). Его смерть — прямой упрёк Джоэлину: шпиль, который настоятель считал даром Богу, оплачен кровью.

Голдинг ведёт почти бухгалтерию разрушений, и читатель вместе с героями подводит страшный итог: убит Панголли; Роджер Мейсон, великий мастер, чьим талантом держалась стройка, обречён — его ждёт суд и казнь за убийство; Гуди умирает в родах, оставив ребёнка; Хэл погиб; старый добрый отец Ансельм сломлен и унижен; капитул в смятении; собор изуродован трещинами и кренами. И всё это — во имя четырехсот футов камня, которые, как выясняется, могли и не простоять. Джоэлин отказывается видеть эту бухгалтерию почти до самого финала; в этом слепом упрямстве Голдинг показывает суть одержимости: она неспособна считать потери.

Финал: «Шпиль был цветущим деревом»

Развязка романа принадлежит к числу самых сильных финалов в английской прозе XX века. Больной, умирающий от чахотки Джоэлин бродит по городу и возвращается к собору, когда всё уже рухнуло в его личной вселенной: он узнаёт о смерти Панголли, о том, что Роджера скоро казнят, о судьбе Гуди и ребёнка. Настоятель, который всё строил на уверенности в божественном промысле, впервые задаётся вопросом: а не был ли его шпиль чудовищной ошибкой, делом не Бога, а дьявола или собственного безумия? В бреду и отчаянии он задаёт этот вопрос умирающему Роджеру — и не получает внятного ответа; мастер уходит на эшафот, унеся свою правду.

И всё же в последние минуты, когда Джоэлин сидит на залитом солнцем крыльце, к нему приходит странное просветление. Он смотрит вверх, на шпиль, который всё-таки стоит, — и видит не камень, а гигантское цветущее яблоневое дерево, устремлённое в небо. «Шпиль был цветущим деревом», — произносит (или помышляет) он, и с этим видением умирает. Знаменитая финальная фраза романа — «He had the vision of a great tree that flourished and was glorious and richly coloured, and it was a single lucid point of clarity» — оставляет читателя в двусмысленности, которую Голдинг не собирается разрешать.

Что это было — подлинное откровение, примирение с Богом в момент смерти? Или последний бред угасающего мозга, финальный виток безумия? Был ли шпиль деянием веры или памятником гордыне? Голдинг принципиально не отвечает. В этом — величие романа: он не выносит приговора своему герою, но и не оправдывает его. Шпиль стоит; цена уплачена; судить — не нам.

Ключевые символы романа

Шпиль

Главный символ многозначен. Это и устремлённость к Богу, и фаллический знак мужской творческой (и разрушительной) энергии, и Вавилонская башня гордыни, и произведение искусства, требующее жертв. Шпиль — вертикаль, противопоставленная горизонтали обыденной жизни; в голдинговской картине мира всякая вертикаль опасна, потому что требует фундамента, которого у человека почти никогда нет.

Ангел

Видение ангела, поддерживающего башню, — образ, который Джоэлин носит в себе всю жизнь. Ангел то сияет, то становится смутным и пугающим. Это символ самой веры героя: живой, пока она искренна, и искажающийся, пока вера подменяется тщеславием. В финале, по одной из трактовок, ангел возвращается — но уже как дерево цветения, то есть жизнь, а не камень.

Яблоня

Древо рая, плодородие, детство, память, природа — всё то, что приносит плоды. Его гибель от стройки — гибель естественного, органического мира под натиском амбициозного, искусственного. Но именно образ цветущего дерева в финале «спасает» шпиль: камень в видении Джоэлина становится деревом, мёртвое строительство — живой жизнью. Возможно, это подсказка Голдинга: подлинное творчество — то, что цветёт, а не то, что возвышается.

Фундамент и крипта

Отсутствие надлежащего фундамента — ключевая инженерная деталь, превращённая в метафизическую. У всякой человеческой затеи есть основание: у веры — смирение, у искусства — мера, у любви — уважение. Джоэлин строит на песке собственных убеждений. Крипта с древними костями — это прошлое, на котором покоится (и которое раздавливает) настоящее.

Кренящиеся колонны

Колонны собора, которые начинают отклоняться от вертикали, — образ самого Джоэлина: человек, потерявший ось. Голдинг неоднократно сравнивает крен камня с креном души. Исправить наклон невозможно ни там, ни там — можно только наблюдать, как он растёт.

Система персонажей и их функции

• Джоэлин — настоятель собора, протагонист и одновременно «трагический виновник». Сложнейший характер Голдинга: искренне верующий и глубоко тщеславный, аскетичный и терзаемый похотью, мужественный и слепой. Он не злодей — он святой, у которого нет смирения, а значит, по Голдингу, он опаснее злодея.
• Роджер Мейсон — мастер-строитель, человек низкого происхождения и высокого таланта. Его трагедия двойная: он разделяет гордыню Джоэлина (соблазн построить невозможное) и губит себя страстью к Гуди и убийством Панголли. Он — «руки» романа, а Джоэлин — его «воля».
• Гуди — молодая женщина, объект желаний нескольких мужчин, единственная по-настоящему «земная», плодоносящая фигура книги (она беременна и умирает в родах). Её гибель — гибель жизни, принесённой в жертву камню.
• Панголли — ризничий, хранитель повседневного порядка, голос здравого смысла и обиженной морали. Его убийство — момент, после которого стройка окончательно перестаёт быть богоугодным делом.
• Отец Ансельм — духовник, олицетворение подлинной, тихой, лишённой амбиций святости. Его изгнание из жизни Джоэлина — изгнание совести.
• Хэл — юный каменщик, невинная жертва, «агнец» строительства.
• Леди Элисон — крёстная и покровительница Джоэлина, знатная дама, отчасти финансировавшая его замыслы; её сцены с настоятелем подчёркивают, как тесно в средневековом мире переплетены церковные амбиции, родство и деньги.

Основные темы и идеи

Вера и гордыня: где граница?

Центральный вопрос романа: как отличить божественное призвание от собственного тщеславия, облачённого в одежды призвания? Джоэлин до последнего мгновения верит, что исполняет волю Бога. Но Голдинг методично показывает, что вера, не знающая сомнения, не ищущая совета, не считающаяся с ценой, — неотличима от гордыни. Средневековая формула «гордыня — мать всех грехов» получает у Голдинга современное, почти клиническое обоснование: одержимость идеей разрушает эмпатию.

Творчество и его цена

«Шпиль» — роман о природе творчества. Джоэлин, по сути, художник: он создаёт форму, которой не было в мире. Но искусство требует материала, а материал у него — живые люди, церковные деньги, чужие судьбы, историческая память (костей под яблоней). Голдинг, сам мучительно писавший и переписывавший свои книги, задаёт вопрос, на который у него нет утешительного ответа: оправдывает ли величие созданного разрушения, сопровождавшие его создание? История культуры полна «шпилей», построенных на сломанных жизнях, и роман — предупреждение любому творцу.

Разрушение сообщества

Как и в «Повелителе мух», Голдинга интересует распад человеческого сообщества под действием одной заразной идеи. Соборный двор — микромир: здесь свои иерархии, обычаи, равновесие. Проект Джоэлина действует как вирус — он перессоривает всех, пробуждает худшее в каждом (похоть, зависть, насилие) и в итоге оставляет после себя трупы и руины. Зло здесь не привнесено извне: оно дремало в каждом и лишь получило повод проснуться.

Тело и дух

Голдинг — писатель глубоко телесный. В «Шпиле» плоть заявляет о себе неотступно: чахотка Джоэлина, вожделение к Гуди, роды и смерть, убийство, тление костей в земле. Духовная вертикаль шпиля постоянно сравнивается с «горизонталью» плоти, и роман утверждает их неразрывность: всякая попытка построить чистую духовность, игнорируя тело, кончается тем, что тело прорывается наружу в самой уродливой форме.

Структура, стиль и повествовательная техника

Роман написан в технике, которую критики называют «ограниченным третьим лицом»: повествование приклеено к сознанию Джоэлина. Читатель видит мир его глазами, слышит его молитвы, разделяет его видения — и именно поэтому так трудно судить героя. Голдинг не даёт внешней оценки происходящему; оценка рождается из нарастающего расхождения между тем, что видит Джоэлин, и тем, что понимает читатель. Это приём высочайшего мастерства: мы одновременно внутри безумия и вне его.

Язык романа — плотный, образный, местами намеренно архаизированный, но без стилизации под средневековье; Голдинг создаёт ощущение эпохи через детали быта, ритм богослужений, логику средневекового мышления. Проза «Шпиля» часто называют «поэтической»: повторы-рефрены (ангел, фундамент, стон камня), лейтмотивы, нарастающий ритм одержимости. Роман делится на части, соответствующие этапам строительства, и эта архитектурность формы — сама по себе художественный приём: текст построен как собор, с криптой (прошлым), нефом (настоящим действием) и шпилем (финальным видением).

Интерпретации романа

Религиозная интерпретация

Часть критиков читает «Шпиль» как теологическую драму: история Иова наоборот, притча о том, что Бог испытывает веру через поражение замысла, и о том, что истинная святость — не в грандиозных деяниях, а в смирении отца Ансельма. Финальное видение цветущего дерева трактуется как прощение и обетование: Бог принимает намерение, даже если путь к нему был греховен. Сам Голдинг в интервью говорил о романе как о книге о «неизъяснимом» — о встрече человеческого усилия с тайной, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Психоаналитическая интерпретация

Другая традиция читает роман как историю болезненной сублимации: подавленная сексуальность Джоэлина (влечения к Гуди, к леди Элисон, воспоминания о доме и матери) сублимируется в строительную манию. Шпиль в этой трактовке — классический фаллический символ, замещение плотского, которое мстит за себя разрушением. Болезнь тела (чахотка) и болезнь воли развиваются параллельно и сливаются в финале.

Аллегория творчества

Третья, возможно, самая популярная у литературоведов интерпретация: «Шпиль» — аллегория писательского (и вообще художнического) труда. Джоэлин — творец, одержимый произведением, которое «выше всех существующих»; Роджер — ремесло, техника, воплощение; собор — традиция, внутри которой творит художник; человеческие жертвы — цена искусства. Голдинг, по этой версии, писал о самом себе: о муках создания книги, которая никак не давалась (роман рождался трудно, много лет, и писатель называл его своей самой мучительной работой).

Социально-историческая интерпретация

Есть и более приземлённое прочтение: роман о Средневековье как зеркало современности — о том, как идеологии (религиозные, политические, технические) толкают общества строить «шпили» — мегапроекты, гигантомании, утопии, — не считаясь ни с фундаментом реальности, ни с человеческой ценой. Книга, написанная в 1964 году, в разгар холодной войны и гонки гигантских проектов, звучала как предупреждение и тогда, и звучит сейчас.

Практические выводы: чему «Шпиль» учит современного читателя

1. Проверяйте фундамент любой великой идеи. Прежде чем строить «четыреста футов», убедитесь, что под ними не зыбкая глина. В жизни это значит: оцените ресурсы, последствия и устойчивость основания — будь то бизнес-проект, жизненный поворот или отношения. Дерзость без фундамента — это отложенная катастрофа.
2. Не путайте убеждённость с правотой. Абсолютная уверенность в своей избранности — тревожный симптом. Идея, которая не допускает вопросов, перестаёт быть диалогом и становится одержимостью. Ищите людей, которые говорят вам неудобную правду (как отец Ансельм), и не изгоняйте их из своей жизни.
3. Считайте цену. У любого достижения есть бухгалтерия потерь: здоровье, близкие, чужие судьбы, собственная совесть. Джоэлин отказывался смотреть в эту бухгалтерию — и потому не мог остановиться. Периодически спрашивайте себя: что уже разрушено ради того, что я строю?
4. Подавленное не исчезает. Чувства, желания, конфликты, загнанные в «крипту» бессознательного, прорастают там в уродливых формах и бьют по самому дорогому. Признавать свою тень — не слабость, а условие цельности.
5. Берегите «яблони». Живое, плодоносящее, привычное — сад, дом, старые связи, память — гибнет первым, когда мы строим монументы амбициям. Ценность органической жизни неочевидна, пока дерево не срубили.
6. Созидание, лишённое смирения, становится разрушением. Это, пожалуй, главный урок романа: вертикальный порыв прекрасен, но он должен быть уравновешен горизонтальной заботой о людях у подножия башни.
7. Оставьте место неизъяснимому. Голдинг не даёт ответа, был ли шпиль ошибкой или чудом. Способность жить с неразрешёнными вопросами, не впадая ни в цинизм, ни в фанатизм, — зрелость, которой учит эта книга.

Место «Шпиля» в творчестве Голдинга и в литературе XX века

«Шпиль» завершает условную трилогию Голдинга о человеческой природе, начатую «Повелителем мух» и «Наследниками», и многими критиками считается вершиной его зрелой прозы. Если первые романы исследовали зло в группе и в доисторической человечности, то «Шпиль» исследует зло (и добро!) в одиночной одержимой душе, причём делает это с беспрецедентной для Голдинга религиозной глубиной. Книга повлияла на последующую британскую прозу, вдохновляла театральные и радиопостановки; её регулярно включают в программы по современной английской литературе именно потому, что она соединяет захватывающий сюжет с философской многослойностью.

Для русскоязычного читателя «Шпиль» интересен ещё и перекличками с отечественной традицией: тема «гения и злодейства», строительства ценой человеческих жизней, святого безумия и гордыни, одержимого великой идеей, — всё это роднит роман Голдинга с прозой Достоевского и с русской литературой о цене утопии. При этом Голдинг остаётся британцем: его проза сдержанна, его ужас дозирован, его финал — не проповедь, а вопрос.

Заключение

«Шпиль» — это роман-предупреждение и роман-восхищение одновременно. Голдинг не осуждает Джоэлина: он показывает его во всём величии и во всём ужасе. Шпиль всё-таки стоит — четыреста футов невозможного камня над слабыми колоннами; и в то же время он стоил жизней невинных и разрушил душу своего создателя. Что перевешивает — чудо или преступление? Финальное видение цветущего дерева склоняет чашу весов к чуду, но не отменяет крови на камнях.

Великая литература тем и велика, что не даёт готовых приговоров. Она оставляет читателя у подножия башни, задирающим голову, — и заставляет задуматься о собственных шпилях: проектах, амбициях, призваниях, ради которых мы, возможно, уже сегодня пренебрегаем фундаментом, людьми и живой яблоней во дворе. Прочитайте «Шпиль» — это не более трёхсот страниц, но они способны изменить то, как вы смотрите на собственные великие замыслы.