Поль Верлен «Романсы без слов»: пересказ, анализ и значение книги

В истории французской поэзии существует не так много книг, о которых можно с уверенностью сказать: вот здесь произошёл перелом. «Романсы без слов» (Romances sans paroles) Поля Верлена — именно такая книга. Небольшой сборник, изданный в 1874 году крошечным тиражом в Сенсе, написанный в самых драматических обстоятельствах — в разгар отношений с Артюром Рембо, в тюрьме, в бегах по Бельгии и Англии, — стал одним из краеугольных камней всей европейской поэзии XX века. В нём Верлен осуществил то, к чему шёл годами: освободил стих от риторики, от «слова» как носителя прямого смысла, и поставил на его место музыку, полутона, намёк, дрожание воздуха. Сам заголовок — калька с мендельсоновских «Песен без слов» — это программа: поэзия, которая говорит, когда молчит.

Как книжный обозреватель и исследователь символистской поэзии, я берусь утверждать: чтобы по-настоящему понять Верлена, недостаточно прочитать его знаменитое «Искусство поэзии» с призывом «Музыка прежде всего». Нужно войти в «Романсы без слов» — в этот странный, зыбкий, почти импрессионистский мир, где плач сливается с пейзажем, а пейзаж становится состоянием души. В этой статье мы подробно разберём историю создания сборника, его четырёхчастную композицию, ключевые тексты, поэтические новации Верлена, философское измерение книги и её колоссальное влияние на последующую литературу.

Исторический контекст: поэт на краю пропасти

Чтобы оценить глубину «Романсов без слов», необходимо представлять себе, в какой точке жизни находился их автор. К 1872 году Поль Верлен — признанный поэт парнасской школы, автор сборников «Стихотворения Сатурна» (1866) и «Галантные празднества» (1869), участник «Современного Парнаса», муж, отец семейства, чиновник городской мэрии. Но за этим фасадом скрывался человек с разрушительной склонностью к абсенту, мучимый двойственностью собственной натуры — религиозностью и порочностью, мечтой о порядке и тягой к скитальчеству. Эта внутренняя раздвоенность, которую Верлен позже назовёт своей «проклятостью», и была тем порохом, к которому в сентябре 1871 года Рембо поднёс спичку.

Семнадцатилетний Артюр Рембо явился в Париж из Шарлевиля по приглашению Верлена — и буквально взорвал его жизнь. В июле 1872 года Верлен бросил жену и грудного сына и уехал с Рембо сначала в Бельгию, затем в Лондон. Два года их совместного существования — это непрерывная череда ссор, примирений, нищеты, пьянства, творчества невероятной интенсивности. Именно в этот период написаны почти все стихи «Романсов без слов». Книга, таким образом, — прямой свидетель и документ одного из самых знаменитых союзов в истории литературы.

Кульминацией драмы стали брюссельские события июля 1873 года: Рембо решил вернуться во Францию, Верлен в приступе отчаяния дважды выстрелил в него из револьвера, легко ранив его в запястье. Арест, суд, два года тюрьмы — сначала в Брюсселе, затем в Монсе. В брюссельской тюрьме Верлен пережил религиозное обращение, принял католичество с искренностью неофита, а в камере монсской тюрьмы доводил до совершенства стихи будущего сборника, переписывая их набело на школьных тетрадях. «Романсы без слов» вышли в мае 1874 года в издательстве Эдмона Морво в Сенсе, когда Верлен ещё сидел в заключении. Книга, по существу изданная на деньги автора и его друзей, прошла почти незамеченной: критика молчала, публики не было. Лишь спустя полтора десятилетия, когда Верлен будет признан «князем поэтов», а символисты провозгласят его своим предтечей, «Романсы» обретут славу шедевра.

Название как поэтическая программа

Заглавие сборника отсылает к фортепианному циклу Феликса Мендельсона «Песни без слов» (Lieder ohne Worte) — пьесам, которые поются, что называется, без текста, где мелодия сама становится высказыванием. Верлен, страстный меломан, сделал из этой отсылки эстетический манифест. «Слово» во французской поэтической традиции XIX века — это прежде всего логос, риторика, ясное высказывание, наследие Расина и Гюго. Верлен объявляет слову войну: прямое называние вещей убивает поэзию. «Возьми красноречие и сверни ему шею» — напишет он позже в «Искусстве поэзии», но впервые этот принцип реализован именно в «Романсах без слов».

Что приходит на место слова? Интонация, тембр, пауза, ритм, звучание гласных. Стихотворение Верлена уподобляется музыке не метафорически, а структурно: в нём важнее не «о чём», а «как», не смысл, а его вибрация. Отсюда — знаменитое верленовское «неясное», le vague, которое он противопоставляет «острому», le précis. Отсюда же и родство сборника с импрессионизмом в живописи: не предмет, а впечатление от предмета; не контур, а свет и воздух. Можно сказать, что «Романсы без слов» — это Моне и Дебюсси в поэзии, только написанные раньше, чем сам импрессионизм оформился как школа.

Композиция сборника: четыре тетради странствий

Сборник состоит из четырёх разделов, каждый из которых соответствует определённому этапу скитаний Верлена: «Забытые ариетты» (Ariettes oubliées) — девять стихотворений, «Бельгийские пейзажи» (Paysages belges) — семь, «Колеи и тропинки. В дилижансе» (Chevauchées) и «Акварели» (Aquarelles) — по три стихотворения в каждом, итого двадцать два текста. Разделы неоднородны: первый — самый лирический и музыкальный, интимный дневник отношений с Рембо; второй — путевые зарисовки, то комические, то пронзительно-грустные; третий — дорожные песни в ритме скачущей коляски; четвёртый — ироничные пасторали, где Верлен играет с жанром пастушеской поэзии.

Раздел I: «Забытые ариетты»

Открывает книгу стихотворение «Это томленье экстаза…» — текст, который по праву считается одним из самых важных в истории французской лирики. «C’est l’extase langoureuse, / C’est la fatigue amoureuse, / C’est tous les frissons des boisées / Parmi l’étreinte des brisées…» — здесь нет ни одного глагола действия, нет сюжета, нет даже внятного «я». Есть чистое состояние: истомленная нежность, любовная усталость, дрожь рощи в объятии ветра. Природа и душа полностью растворены друг в друге: нельзя сказать, где заканчивается пейзаж и начинается чувство. Это и есть верленовская революция — отмена психологии как описания и замена её психологией как музыки.

Дальше идут знаменитые «слёзы без причины»: «Il pleure dans mon coeur / Comme il pleut sur la ville» — «В моем сердце плачет / Так, как дождь на город льет» (в переводе М. Кудимова; существует и классический перевод Ф. Сологуба). Это, пожалуй, самое узнаваемое стихотворение Верлена во всём мире. Его сила — в почти невыносимой простоте. Дождь за окном и плач в сердце уравнены синтаксисом, причина плача названа и немедленно отброшена: «Какая боль пронзила сердце?.. Никакой! Вот почему / Сердце страдает: / Оно не любит никого». Боль без объекта, тоска без повода — «langueur» Верлена, то томление без причины, которое декаданс сделал своим знаменем. Критики справедливо отмечали, что здесь впервые в европейской поэзии скука (ennui), ранее бывшая темой сатиры или философского эссе, становится собственно лирическим содержанием, чистой музыкой настроения.

В том же разделе — «Осенняя песня» (Chanson d’automne), которую Верлен считал своей удачей и которую история сделала бессмертной: «Les sanglots longs / Des violons / De l’automne / Blessent mon coeur / D’une langueur / Monotone». «Долгие рыданья / Скрипок осенних / Ранят сердце / Однообразной истомой». Короткие двух- и трёхстопные строки действительно звучат как всхлипывание, как порывы скрипки — форма здесь полностью уподоблена содержанию. У этого текста есть и отдельная страница в истории Второй мировой войны: первые строки «Осенней песни» послужили паролем французского Сопротивления — Radio London передало их 5 июня 1944 года как сигнал к началу высадки в Нормандии. Так стихи о «тоске без причины» стали кодом освобождения Европы. Верлен, всю жизнь бежавший от риторики и истории, в посмертии иронично в них вернулся.

Замыкает раздел «Я почти умер…» — стихотворение, в котором тема угасания доведена до предела: душа поэта уподоблена «последней искре огня», «предсмертному вздоху сердца», «тихому гаснущему свету». Исследователи единодушны: это не кокетство декадента, а подлинный документ состояния человека, который действительно считал свою жизнь законченной. В контексте брюссельских и монсских событий эти строки читаются не метафорически, а почти буквально.

Раздел II: «Бельгийские пейзажи»

Второй раздел резко меняет регистр. Вместо интимного дневника — путевые зарисовки: Ватерлоо, Брюссель, Шарлеруа, Валькур. Верлен здесь позволяет себе иронию и даже гротеск. Стихотворение «Ватерлоо» — одно из самых язвительных в его наследии: «Сонный Ватерлоо!.. Ветвями обросший / Холм, где император последний свой крест / Воздвиг…» Поле великой битвы описано как место, где история обернулась капустными грядками; Наполеон, «последний римлянин», стоит среди свёклы. Это антиисторическая, антигероическая интонация — прямой вызов гюговской традиции «Легенды веков». Верлен как бы говорит: великие события рассасываются в будничном ландшафте, и это нормально.

«Шарлеруа» — шедевр верленовского гротеска: «На зеленой травке, / В тени темных рощ / Что за странный вид, / Господи, прости! / Что за город, Боже!» Индустриальный город Бельгии показан глазами поэта, выросшего в Арденнах, — как дьявольское наваждение, как «черная страна», но с затаённой нежностью: за карикатурой проступает подлинное чувство к этому краю. «Брюссель» написан в редком для Верлена почти радостном тоне — утренний город, трава, свежесть, колокольный звон; стихотворение построено на чередовании длинных и коротких строк и производит впечатление быстрой панорамы, снятой с движущегося экипажа.

Отдельного упоминания заслуживает «Мальмеди», где Верлен впервые вводит в высокую поэзию… валлонское просторечие и грубоватый юмор местных жителей. Это был сознательный эксперимент: поэт, которого парнасцы учили «благородству», включает в книгу разговорную, почти непристойную стихию. Позже, в «Сатирнических параллельных стихах», этот приём разовьётся в целую систему.

Разделы III и IV: «Колеи» и «Акварели»

Третий раздел — «Chevauchées» («Поездки верхом», в некоторых изданиях — «В дилижансе») — это ритмический фейерверк. Стихотворение «В дилижансе» написано трёхстопным анапестом, который физически воспроизводит тряску и подскоки экипажа на разбитой дороге. Верлен добивается того, чего не добивался до него почти никто: ритм становится содержанием. Читатель не «понимает» тряску — он её чувствует телом, читая вслух. Это практическая реализация принципа «музыка прежде всего» и прямая предтеча фонетических экспериментов футуристов и заумников XX века.

Четвёртый раздел — «Акварели» — возвращает нас к ироничной, почти рококошной манере «Галантных празднеств»: пастушки, фавны, «Бежим, фавны!», «Мечта» (Un rêve). Но под этой лёгкой позолотой сквозит усталость: игра в XVIII век для Верлена уже не праздничная стилизация, а маска, за которой прячется подлинная боль. Финальное стихотворение раздела — «Мечта» — неожиданно обрывается сценой пробуждения: «…и я проснулся». Этот финал часто трактуют как знак того, что вся книга — сон, греза, которая неизбежно разобьётся о реальность тюремной камеры. Примечательно, что в позднейших изданиях Верлен добавлял к «Романсам» цикл «Brid’ Oison» — «Простак», где ирония над собой достигает пика.

Поэтические новации: чем «Романсы без слов» изменили стих

Теперь сформулируем главное: какие конкретные технические приёмы делают эту книгу водоразделом во французской поэзии.

Освобождение от александрина. Классический французский стих — двенадцатисложник с цезурой, монументальный, ораторский. Верлен последовательно «разбивает» его: в «Романсах без слов» царят короткие размеры — трёх-, четырёх-, пятисложники, нечётные (импáрные) стихи. Позже он прямо напишет в «Искусстве поэзии»: «De la musique avant toute chose, / Et pour cela préfère l’Impair» — «Музыка прежде всего, / И ради неё предпочитаешь Нечётное». Нечётный стих лишён симметрии, он не «уравновешен», и именно эта неуравновешенность даёт ему подвижность, «дрожание», сродни музыкальной фразе. В ариеттке «В моём сердце плачет» строфы построены на чередовании четырёх- и трёхстопников, и само дыхание читателя сбивается в ритме дождя.

Ослабление рифмы и цезуры. Верлен намеренно рифмует «бедно», использует переносы (rejet, enjambement), которые парнасцы считали почти неприличием, дробит синтаксис, подвешивает фразы между строками. Стих теряет чёткость «отчеканенной медали» (идеал Леконта де Лиля) и приобретает текучесть воды.

Звукопись как смысл. Ассонансы, аллитерации, повторение гласных создают у Верлена эффект, близкий к музыкальной гармонии. Знаменитое «sanglots longs des violons» — это трижды повторённое «он», гнусавое, тянущееся, как стон. Смысл строки не сводим к её лексическому значению: он распределён по звучанию. Именно это имел в виду Бодлер, говоря о «соответствиях», но Верлен довёл принцип до чистой практики.

Слияние пейзажа и души. До Верлена пейзаж в лирике чаще всего был фоном или эмблемой чувства («грустный закат = грусть героя»). У Верлена пейзаж и есть чувство: «il pleure dans mon coeur comme il pleut sur la ville» — грамматически два события равноправны, союз «comme» (как) работает не как сравнение, а как тождество. Эта техника — прямое наследование импрессионизму и одновременно предвосхищение символистской теории «пейзажа состояния души», которую оформит Гюисманс, а подхватят Блок и русские символисты.

Отмена сюжета. В «Романсах без слов» практически нет событий. Есть состояния, мимолётные впечатления, жесты. Лирический герой не «рассказывает» — он «присутствует». Это разрушало саму архитектуру романтической и парнасной оды и открывало путь всей поэзии XX века, вплоть до верлибра.

Рембо в книге: отсутствие как присутствие

Имя Рембо ни разу не названо в «Романсах без слов», но его присутствие пронизывает каждый стих. Ариетты писались в Лондоне, где двое изгнанников снимали дешёвые комнаты, бродили по туманным улицам, слушали музыку, ссорились и мирились. Исследователи (от Эрнеста Делаэ до современных биографов) читают первую тетрадь как зашифрованный дневник этой любви: «il pleut», «томление», «боль без причины» — всё это атмосфера лондонских месяцев. При этом Верлен демонстрирует редчайшее свойство великого лирика: он превращает сугубо частное, почти скандальное переживание в универсальное. Читатель, ничего не знающий о Рембо, услышит в этих стихах свою собственную тоску. В этом и состоит сила настоящей лирики — из личного делать всеобщее, не называя личного вслух.

Важно и другое: «Романсы без слов» писались параллельно с «Озарениями» Рембо — две книги, созданные двумя людьми, разрушавшими поэзию и строившими новую буквально в одной комнате, в диалоге и борьбе. Их взаимовлияние — одна из самых захватывающих загадок литературоведения. Принято считать, что Рембо двинул поэзию в сторону прозы-видения, галлюцинаторного верлибра, а Верлен — в сторону музыки, размывания, «неясного». «Романсы без слов» и «Озарения» — два крыла символизма, две его родословные.

Философия сборника: тоска как онтология

За музыкальной поверхностью «Романсов» скрывается серьёзное философское содержание, которое стоило бы назвать «поэтикой беспричинности». Классическая европейская культура привыкла, что у всякого чувства есть причина: ревность, утрата, неразделённая любовь, политическое бедствие. Верлен впервые с такой последовательностью утверждает: главное страдание человека беспредметно. «Никакой! Вот почему / Сердце страдает». Это не психологическая поза, а точное описание экзистенциального состояния, которое позже философы назовут тоской (Heidegger), тошнотой (Сартр), скукой как модусом бытия. Верлен нащупал эту жилу за полвека до экзистенциалистов — и нащупал её музыкой, а не рассуждением.

Второй философский мотив — зыбкость «я». Лирический субъект «Романсов» лишён устойчивости: он то «сердце, где плачет», то «последний вздох», то «свет, гаснущий». Это предвосхищает центральную тему модернизма — распад целостного субъекта. Верлен не деконструирует «я» рассудочно (это сделает Рембо в «Письме ясновидящего»: «Я — это другой»), а показывает его текучесть эмоционально: «я» у Верлена похоже на туман, на воду, на музыку — оно существует, только пока длится.

Третий мотив — время как увядание. Осень, вечер, сумерки, угасающий свет, дождь — весь хроносборника «Романсов» осенне-закатный. Но у Верлена увядание лишено трагического пафоса: оно не «страшно», оно «нежно», «langoureux». Эта эстетизация упадка — визитная карточка декаданса, и Верлен создал её раньше, чем слово «декадентство» вошло в моду. Примечательно, что именно «Романсы без слов» сделали Верлена кумиром молодых декадентов 1880-х: в их глазах он был не «добрым Лелианом» поздних лет, а первооткрывателем «неясного».

Восприятие, переводы, влияние

Прижизненная судьба сборника парадоксальна: почти полное забвение в 1874-м и взрыв славы в 1880-е, когда Жорис-Карл Гюисманс, а затем символисты «Молодой Бельгии» и французские журналы открыли Верлена заново. Шарль Моррас, позднее непримиримый враг символистов, и те признавали: технически Верлен сделал больше всех. В 1884 году Верлен опубликует знаменитую серию статей «Проклятые поэты», фактически канонизировавшую Рембо, а в 1885-м напишет «Искусство поэзии» — манифест, подводивший итог опыту «Романсов без слов»: «Музыка прежде всего… И всё остальное — литература».

Влияние книги на европейскую поэзию трудно переоценить. Дебюсси положил на музыку семь стихотворений Верлена (цикл «Ariettes oubliées» для голоса и фортепиано, 1887–1888), фактически создав музыкальный аналог сборника; Равель, Габриэль Форе, Шарль Кёклен тоже обращались к этим текстам. В России «Романсы без слов» переводили и переводят лучшие: Фёдор Сологуб (его перевод «Осенней песни» — «Плачет скрипка / Вдалеке…» — стал самостоятельным шедевром), Иннокентий Анненский, Борис Пастернак, Мария Кудимова, Владимир Микушевич. Анненский в «Книге отражений» посвятил Верлену глубокий этюд, увидев в нём мастера «тончайшей игры подсознательного». Русская лирика 1900–1910-х годов — от раннего Блока до Игоря Северянина и Кузмина — немыслима без верленовской школы музыкальности и полутона. Бальмонт, переводивший Верлена, писал, что именно он «научил французский стих петь». Во Франции линия Верлена тянется к Аполлинеру, к поэтам «новой чувствительности», к сюрреалистической «автоматической записи» состояний и далее — вплоть до поэзии послевоенного времени.

Практические выводы для читателя и пишущего

Чем «Романсы без слов» полезны сегодня — не только филологу, но и любому, кто пишет или читает стихи?

• Учитесь неясному как методу. Верлен показал: недосказанность сильнее высказывания. Там, где прямая декларация устаревает, намёк живёт. Это урок не только для поэтов, но и для прозаиков, копирайтеров, сценаристов — везде, где работает эмоция.
• Ритм — это содержание. Эксперименты Верлена с нечётным стихом демонстрируют: форма не «одежда» смысла, а его тело. Меняя ритм, вы меняете переживание текста. Читайте вслух — слух судит точнее глаза.
• Пейзаж как психология. Принцип «il pleut dans mon coeur» — универсальный инструмент: состояние героя можно показать через среду, не называя его прямо. Этим приёмом пользуется весь современный кинематограф и проза.
• Из личного — в общее. Верлен писал о своей самой частной драме и сделал её достоянием всех. Подлинная универсальность рождается не из обобщения, а из предельной, но безымянной конкретности.
• Не бойтесь простоты. Самые знаменитые строки сборника лексически элементарны: дождь, сердце, город, слёзы. Величие — не в редких словах, а в их невозможной расстановке.

Место книги в наследии Верлена и в истории поэзии

Если выстраивать иерархию верленовского наследия, то «Романсы без слов» займут вершину наряду с «Мудростью» (1881). Но роли этих книг противоположны: «Мудрость» — плод обращения и покаяния, книга возврата к традиции; «Романсы» — книга ухода, растворения, освобождения. Именно они сделали Верлена, по выражению критиков, «первым современным французским поэтом». Стефан Малларме признавал за Верленом приоритет в обновлении стиха; Рембо, относившийся к Верлену сложно и порой жестоко, сам учился у него музыкальной интонации. «Проклятые поэты», которых Верлен воспел, в конечном счёте воспели его самого: без «Романсов без слов» не было бы ни «Озарений» в их известном нам виде, ни символизма как движения, ни той революции стиха, которая определила поэзию XX столетия.

Читателю XXI века эта книга может показаться слишком «атмосферной», лишённой событийности и «месседжа». И в этом — её обманчивость. Под слоем тумана, дождя и скрипок скрывается беспрецедентно смелая поэтическая операция: изъятие из лирики её главного инструмента — называющего слова. Верлен совершил эту операцию на себе, в обстоятельствах, ломавших людей и посильнее: потеря семьи, изгнничество, револьвер, суд, тюрьма, обращение. И книга, вышедшая из тюремной камеры, звучит не как крик, а как едва слышная музыка — та самая, что «прежде всего».

Заключение

«Романсы без слов» — это книга-парадокс: она говорит о невыразимом, поёт без слов, плачет без причины и остаётся одним из самых внятных высказываний французской поэзии о человеческой душе. Она родилась из бури двух «проклятых» жизней и превратила эту бурю в тихий дождь над городом — «il pleure dans mon coeur comme il pleut sur la ville». Если вы хотите понять, откуда растёт символизм, почему Блок — поэт «нездешних» туманов, а Дебюсси — композитор верленовских состояний, читайте «Романсы без слов» вслух и медленно. Эта книга не рассказывает — она звучит. И в её звучании, как в музыке, весь смысл — сверх всяких слов.