«Привидения» Генрика Ибсена: подробный пересказ и анализ пьесы — themes, символы, выводы

Есть произведения, которые остаются в истории литературы не потому, что они красивы или занимательны, а потому, что они совершили интеллектуальный взрыв. «Привидения» (норв. «Gengangere», 1881) Генрика Ибсена — именно такая пьеса. Она стала одним из самых скандальных, самых обсуждаемых и самых влиятельных текстов мировой драматургии XIX века. Эта семейная драма в трёх действиях, действие которой разворачивается в течение одного дождливого дня в усадьбе на западном побережье Норвегии, оказалась беспощадным диагнозом целой эпохе — её морали, её бракам, её религии, её представлениям о долге и приличии. Как опытный читатель и критик, я предлагаю вам подробный пересказ пьесы, разбор её ключевых идей, символов, исторического контекста и тех практических выводов, которые «Привидения» способны дать современному человеку.

Автор и эпоха: почему Ибсен написал эту пьесу

Генрик Ибсен (1828–1906) — норвежский драматург, поэт и публицист, которого называют «отцом современной драмы». Его путь в литературе начался с романтических исторических хроник и поэтических драм в стихах («Бранд», «Пер Гюнт»), но подлинную революцию он совершил, обратившись к реалистической прозаической драме о современности. К 1881 году Ибсен уже прославился пьесой «Кукольный дом» (1879), в которой Нора Хельмер хлопнула дверью, покинув мужа и детей, — этот финал вызвал бурю во всей Европе. «Привидения» задумывались как своего рода продолжение и одновременно ответ на критику «Кукольного дома»: Ибсен хотел показать, что произошло бы, если бы Нора осталась — если бы женщина не ушла, а продолжила жить в браке, исполняя «супружеский долг».

Ответ оказался мрачнее, чем кто-либо мог ожидать. Ибсен писал «Привидения» в Сорренто (Италия) весной и летом 1881 года. Он прекрасно понимал, какую бурю вызовет пьеса, и в письмах называл её «трудным» произведением, которое «взорвёт» публику. Его целью было не эпатировать ради эпатажа, а обнажить системную ложь буржуазного общества: ложь брака по расчёту, ложь религиозной догмы, ложь «долга», за которым скрывается страх перед мнением окружающих, ложь воспитания, построенного на замалчивании правды. Само название — «Gengangere» — точнее переводится как «возвращающиеся», «те, кто приходит снова»: Ибсен имел в виду не мистических духов, а идеи, предрассудки, страхи и даже болезни, которые наследуются от прошлого и возвращаются, чтобы отравлять жизнь новых поколений.

Действующие лица: кто есть кто в драме Алвингов

• Фру Хелена Алвинг — вдова капитана Алвинга, богатая и уважаемая дама, посвятившая жизнь сохранению «доброго имени» своего покойного мужа. В молодости она на один год сбежала от мужа к человеку, которого любила, но пастор Мандерс вернул её к «супружескому долгу». Этот эпизод определил всю её дальнейшую жизнь.
• Освальд Алвинг — её сын, художник, большую часть жизни проведший вдали от дома, в Париже. Он возвращается к матери больной — врачи diagnose у него «размягчение мозга», за которым подразумевается наследственный сифилис, полученный от распутной жизни отца. Весёлый, жизнерадостный, но обречённый.
• Пастор Мандерс — приходской священник, в прошлом объект любви Хелены Алвинг, ныне — респектабельный, самодовольный служитель общественной морали, который всю жизнь руководствовался не истиной, а «мнением людей».
• Регина Энгстран — горничная в доме Алвингов, молодая, красивая и честолюбивая девушка. Она — незаконнорождённая дочь капитана Алвинга и служанки Юханне, то есть единокровная сестра Освальда (о чём оба не знают).
• Якоб Энгстран — плотник, бывший муж Юханне, согласившийся «прикрыть» грех капитана Алвинга за деньги. Циничный пьяница, который собирается открыть на средства фру Алвинг публичный дом под видом «моряцкого общежития».

Круг персонажей замкнут и тесен — всего пять человек, как и положено в классической драме, построенной на «законе трёх единств». Но за каждым из них стоит целый пласт социальной истории: капитан Алвинг (умерший до начала действия, но незримо присутствующий в каждой сцене), Юханне, предки, воспитание, общественные нормы. Именно эта плотность персонажной сети делает пьесу такой мощной: здесь нет «проходных» фигур, каждый — носитель определённой лжи или определённой правды.

Подробный пересказ сюжета

Действие первое: возвращение блудного сына

Раннее утро в просторной комнате с видом на фьорд. Идёт непрерывный дождь — эта погода будет сопровождать всю пьесу и лишь в финале сменится солнцем, которое Освальд так и не увидит здоровым. Горничная Регина Энгстран и плотник Энгстран слышат, как в соседней комнате пастор Мандерс беседует с фру Алвинг. Энгстран, приехавший по делам, связанным со строящимся приютом памяти капитана Алвинга, ведёт себя фамильярно и развязно — выясняется, что он когда-то был женат на матери Регины и знает о её происхождении больше, чем полагается знать постороннему. Он недвусмысленно намекает Регине на своё предприятие — «Капитан Алвинг» — заведение для моряков, где молодые девушки вроде неё могли бы «заработать». Регина с возмущением отвергает его, но зритель понимает: Энгстран владеет опасной тайной.

Появляется пастор Мандерс — он приехал на открытие приюта, который фру Алвинг построила в память о покойном муже. Приют символически важен: он должен был стать «памятником» капитану Алвингу, идеализированному образу, который Хелена двадцать шесть лет создавала для общества. Между фру Алвинг и пастором вспыхивает старый огонь — и одновременно старая боль. Выясняется, что двадцать шесть лет назад молодая Хелена, не выдержав распутной жизни мужа, бежала к Мандерсу, умоляя его взять её. Но Мандерс, испугавшись молвы, отказал ей и отправил обратно к мужу — «исполнять свой долг». Хелена подчинилась — и с этого момента вся её жизнь стала одной большой ложью: она скрывала пороки мужа, выдумывала его добродетели, отправила маленького Освальда подальше из дома, чтобы мальчик не видел отцовского разврата и чтобы отец не развратил сына.

В разгар этого тяжёлого разговора домой возвращается Освальд. Мать не видела его год; за всю его жизнь — считанные месяцы. Он весел, полон жизни, говорит о Париже, о своём искусстве, о том, как хорошо быть дома. Но Хелена и Освальд чувствуют отчуждение: они почти чужие люди. Освальд признаётся, что отец был для него лишь «дядюшкой», которого он видел урывками. Фру Алвинг собирается сообщить сыну правду — что отец был пьяницей и распутником, что всё состояние, которое считалось «нажитым честным трудом», на самом деле «пропито и прогуляно», что приют нужно было построить, чтобы развеять слухи. Но в этот момент Освальд произносит фразу, которая заставляет её промолчать: он говорит, что отец был «славный малый», что он всегда защищал Освальда от дурных людей. Мать понимает: сказать правду — значит разрушить сына. Она решает молчать. Так ложь, начатая четверть века назад, продолжается ещё на один акт.

Первое действие заканчивается важной сценой: Энгстран шантажирует пастора Мандерса, угрожая раскрыть историю с побегом фру Алвинг и с незаконным рождением Регины. Мандерс в ужасе от одной мысли, что его имя окажется в скандале, — для него репутация важнее правды. Энгстран добивается своего: Мандерс соглашается оформить приют и связанные с ним бумаги так, чтобы не упоминать его имени, фактически отдав проект на откуп плотнику. Зритель уже чувствует: приют сгорит, и не только в переносном смысле.

Действие второе: призраки говорят вслух

Второе действие — интеллектуальное сердце пьесы. Дождь продолжается. Освальд, Мандерс и фру Алвинг беседуют, и этот разговор — одно из самых знаменитых мест в мировой драматургии. Освальд, выросший среди парижской богемы, рассказывает о «радости жизни», о свободных союзах художников, о том, что многие люди живут по-настоящему счастливо вне брака — и что среди них есть «почтенные семейные люди», приезжающие в Париж на отдых. Мандерс в ужасе: для него это крах всех основ. Освальд же парирует — он видел в Европе множество «образцовых семейств», где процветает лицемерие, и спрашивает: где же правда? Пастор отвечает, что правда — в исполнении долга, в общественном порядке, в религии. Освальд бросает ему знаменитую реплику: пастор и его собратья «отняли у людей радость жизни», они сделали грехом всё, что естественно, — и вот теперь молодое поколение, выросшее на их проповедях, не знает, как жить.

Затем следует ключевой монолог фру Алвинг — тот самый, который дал пьесе название. Она говорит Мандерсу: «Привидения. Когда я услышала, как Регина и Освальд там, за дверью, шепчутся, мне показалось, что передо мной встали привидения. Но я почти готова сказать, пастор, что все мы — привидения. И не только то, что мы унаследовали от отца и матери, бродит в нас, как старые призраки. Когда я читаю газету, мне мерещится, будто я вижу призраков, скользящих между строк. Должно быть, по всей стране их несчётное множество — они кишат повсюду, как песчинки. А мы, люди, — мы, кажется, все до единого боимся света». Эта тирада — формула всей пьесы: «привидения» — это мертвые идеи, предрассудки, унаследованные модели поведения, страхи и ложь, которые живут в каждом и не дают человеку свободно дышать.

Разговор прерывается появлением Регины и Освальда: юноша откровенно ухаживает за горничной, и фру Алвинг понимает, что история повторяется — капитан Алвинг когда-то соблазнил мать Регины, и теперь его сын почти повторяет путь отца. Круг «привидений» смыкается: дети невольно воспроизводят грехи родителей, не зная о них. Хелена собирается открыть Регине правду о её рождении, но тут происходит катастрофа — приют горит. Энгстран вбегает с криком, что здание охвачено пламенем. Мандерс, потрясённый, спрашивает, застрахован ли приют — и получает ответ: нет, не застрахован. Пастор понимает, что его бездействие (именно он уговорил не страховать здание, чтобы не создавать «дурной молвы») привело к потере всех денег, вложенных фру Алвинг. Памятник капитану Алвингу сгорел — символически разрушена вся ложь, которую Хелена воздвигала четверть века.

Финал второго действия — сцена, полная зловещей иронии: Энгстран обвиняет в поджоге Мандерса (мол, тот ходил по приюту со спичкой, гася свечи), и пастор, в панике боясь скандала и суда, не может оправдаться. Энгстран предлагает «урегулировать» дело, если Мандерс поможет ему с бумагами для «Капитана Алвинга» — заведения, которое на самом деле станет публичным домом, где Регина будет работать. Мандерс, ничего не подозревая (или не желая подозревать), соглашается подписать бумаги. Пастор, всю жизнь говоривший о морали, своими руками легализует бордель — такова цена его трусости и лицемерия.

Действие третье: правда, которая убивает

После пожара фру Алвинг решает: ложь окончена. Она расскажет Освальду всё о его отце. Но прежде происходит сцена, в которой раскрывается вся глубина её трагедии: разговор с Региной, в ходе которого Хелена узнаёт (и мы узнаём вместе с ней), что Энгстран открыто предлагает падчерице место в своём заведении. Освальд тем временем делает Регине предложение — он хочет жениться на ней, увезти в Париж. Фру Алвинг, зная, что Регина — дочь капитана Алвинга, то есть сестра Освальда, в ужасе: ещё один виток отцовского греха возвращается, чтобы поразить сына.

Затем следует главное объяснение. Хелена рассказывает Освальду всю правду: его отец был не «славным малым», а больным, спившимся, развращённым человеком; всё богатство семьи — плод его пороков; брак родителей был несчастливым, а сама Хелена когда-то изменила мужу мысленно и однажды — почти физически, сбегая к Мандерсу. Освальд слушает это тяжело, но его реакция неожиданна: он не осуждает мать, он говорит лишь одно — что теперь понимает, почему отец писал ему такие «добрые» письма и почему его так тянуло к жизни вне дома. И тогда Освальд открывает матери свою тайну: он болен. Паризские врачи сказали ему, что «черви изъели мозг» — болезнь наследственная, от отца. Он может прожить ещё немного, а может потерять разум и превратиться в живого мертвеца. Он берёт с матери обещание: если это случится, она должна дать ему морфий — избавить его от участи быть «не человеком».

Развязка наступает стремительно. В комнату входит Регина — Освальд просит её остаться с ним, он зовёт её «солнышком». Но фру Алвинг открывает правду: Регина — его сестра. Услышав это, Регина мгновенно преображается: она не желает больше жить «в деревенской глуши» с больным братом — она принимает предложение Энгстрана и уходит в «Капитан Алвинг», где надеется «воспользоваться жизнью». Освальд остаётся один на один с матерью. И тут с ним случается первый приступ: он сидит в кресле, глядя перед собой пустыми глазами, и повторяет одну фразу: «Солнце. Солнце. Дай мне солнце». Он потерял рассудок. Хелена в отчаянии хватает морфий — но не решается дать его сыну; материнская любовь борется с обещанием, и она колеблется. Пьеса заканчивается на этом моменте: Освальд бессвязно лепечет, дождь прекратился, над фьордом встаёт солнце — то самое, которого он просил и которого больше никогда не увидит. Хелена стоит перед выбором, который Ибсен оставляет открытым: совершить милосердное убийство или обречь сына на vegetative существование. Занавес падает.

Ключевые темы и идеи пьесы

Привидения прошлого: наследственность вины

Центральная тема — «возвращающиеся»: всё, что было подавлено, скрыто, недосказано, неизбежно возвращается. Грехи капитана Алвинга буквально воплотились в двух детях — законном (Освальд, унаследовавший болезнь) и незаконном (Регина). Ложь фру Алвинг вернулась пожаром приюта. Трусливое «благочестие» Мандерса вернулось соучастием в открытии борделя. Ибсен формулирует почти закон сохранения: зло, загнанное в подполье приличий, не исчезает — оно накапливается и бьёт по следующему поколению. В этом смысле пьеса предвосхищает психоанализ: вытесненное возвращается как симптом. Фрейд, кстати, высоко ценил Ибсена и прямо ссылался на его драмы.

Критика «долга» и общественной морали

Фру Алвинг — живое опровержение этики Мандерса. Она «исполнила свой долг»: осталась с нелюбимым, больным, развратным мужем, родила сына, сохранила семью, создала мужу безупречную репутацию. И каков результат? Муж пропил и промотал состояние, заразил наследственной болезнью сына, соблазнил служанку, породив Регину, а сама Хелена двадцать шесть лет жила во лжи. Ибсен показывает: «долг», понимаемый как слепое подчинение общественным нормам, — это не добродетель, а форма трусости и лжи. Пастор Мандерс — не злодей в обычном смысле; он искренне верит, что поступает правильно. Именно это делает его образ таким страшным: система, построенная на приличиях, воспроизводит лицемеров с чистой совестью.

Радость жизни против «страха света»

Освальд — носитель идеи «радости жизни» (livsglede). Он говорит, что художники в Париже живут открыто, честно, радостно, и что это не грех, а здоровье. Но трагедия в том, что Ибсен не даёт этой идее победить: Освальд заражён отцовской болезнью, и его «радость жизни» оборачивается физическим распадом. Здесь двойственность ибсеновского замысла: с одной стороны, автор на стороне свободы и правды; с другой — он честно показывает, что поколение Освальда заплатило за грехи отцов и что проповедь «живи свободно» без правды о себе и своих корнях тоже бессильна. «Радость жизни» возможна лишь там, где нет «привидений» — а их нет почти ни у кого.

Правда и ложь: цена молчания

Каждый персонаж пьесы хранит свою ложь, и каждая ложь имеет цену. Хелена молчала о муже — и сын вырос чужим. Мандерс молчал о своих чувствах к Хелене ради карьеры — и всю жизнь был жалким и несвободным. Энгстран молчал о происхождении Регины — и превратил это молчание в инструмент шантажа. Регина не знала, кто её отец, — и чуть не стала женой брата. Мораль Ибсена жёстка и ясна: ложь во спасение не спасает — она лишь переносит катастрофу на будущее, делая её ещё страшнее. Момент, когда Хелена решает не говорить Освальду правду об отце («Он должен уважать отца!»), — точка невозврата, после которой финал был предрешён.

Религия и «свободомыслие»

Пьеса содержит жёсткую критику официальной религии. Мандерс произносит знаменитые слова: «Совесть? Да разве у людей есть совесть?» — он руководствуется не внутренним голосом, а мнением общества. Освальд, напротив, говорит о «совести» как о внутреннем компасе, но признаётся, что его совесть — «совесть художника», не приспособленная к жизни. Ибсен показывает тупик: старая религия мертва и лицемерна, а новая мораль, основанная на индивидуальной свободе, ещё не сформировалась и не защищает от наследственных «привидений». В этом — глубокий пессимизм и одновременно вызов читателю: ищите правду, но знайте, что она может быть убийственной.

Проблема эвтаназии и «права на смерть»

Финал пьесы — одна из первых в мировой литературе постановок вопроса о милосердном убийстве неизлечимо больного. Просьба Освальда дать ему морфий, если он потеряет рассудок, и колебания Хелены — это этическая бомба, которая до сих пор обсуждается в биоэтике. Ибсен не даёт ответа: занавес опускается в момент выбора. Этот открытый финал был новаторским — в отличие от хорошо сделанных пьес того времени, где мораль была ясна, здесь зритель остаётся один на один с неразрешимым вопросом.

Символика пьесы

• Дождь и туман. Всё действие (кроме финала) идёт под непрерывным дождём при тяжёлом, сером свете. Это символ подавленности, лжи, «непрояснённости» человеческих отношений. Мир Алвингов — мир, лишённый солнца, то есть лишённый правды и радости.
• Солнце. Освальд тоскует по солнцу Парижа, просит «солнца» в финальном приступе. Солнце — символ правды, жизни, ясности, здоровья. В последний момент пьесы тучи расходятся и над фьордом встаёт солнце — но оно освещает не исцеление, а катастрофу. Правда наконец явлена — и она невыносима.
• Приют (детский дом) памяти капитана Алвинга. Идеальный символ: сооружение, воздвигнутое на ложь (деньги мужа-развратника), с целью увековечить ложный образ — сгорает дотла. Ложь нельзя забетонировать, её можно лишь разоблачить — часто через катастрофу.
• «Капитан Алвинг» — бордель Энгстрана. Тёмное зеркало приюта: заведение, которое унаследует деньги и «дух» настоящего капитана Алвинга. Имя отца живёт — но не в благотворительном приюте, а в доме терпимости, куда уйдёт Регина. Ибсен ироничен: грех отца оказался живучее памятника ему.
• Книги и чтение. Мандерс упрекает Освальда за чтение «дурных» книг, Освальд парирует — сам пастор их не читал. Знание против невежественной морали — ещё один уровень конфликта.

Скандал, цензура и театральная судьба «Привидений»

Пьеса вышла в декабре 1881 года тиражом в несколько тысяч экземпляров — и вызвала беспрецедентную бурю. Критики в Норвегии, Дании и Швеции обрушились на Ибсена с невиданной яростью: пьесу называли «грязной», «аморальной», «патологической», а автора — «писателем-канализатором». Датский критик Георг Брандес, впрочем, встал на защиту Ибсена, увидев в «Привидениях» честный разговор о наследственности и среде. В Германии книга была запрещена в ряде земель, в Англии пьесу долгое время не допускали к постановке (в викторианской Британии лорд-камергер запрещал её вплоть до 1900-х годов; первое закрытое представление состоялось в 1891 году и вызвало скандал, в котором даже будущий писатель Генрик Ибсеновский фанат Бернард Шоу защищал пьесу в знаменитом эссе «Квинтэссенция ибсенизма»).

При этом публика валом валила на спектакли — в Германии «Привидения» шли сотни раз, и именно эта пьеса сделала Ибсена самым ставящимся драматургом Европы после Шекспира и Мольера. В России пьеса оказала огромное влияние на Чехова (его «Три сестры» и «Дядя Ваня» немыслимы без ибсеновского урока о «жизни, которая прошла мимо», о призраках несбывшегося), на Горького, на весь русский реалистический театр МХТ. Станиславский ставил Ибсена и учился у него психологической правде. Таким образом, «Привидения» — не просто скандальная пьеса, а один из фундаментальных текстов, на которых стоит современный театр и современная драма как жанр: камерная, психологическая, построенная на подтексте и «секрете, который раскрывается к финалу».

Литературное новаторство Ибсена в этой пьесе

С точки зрения драматургической техники «Привидения» — шедевр так называемой «ретроспективной» (аналитической) структуры. Действие начинается в точке, где катастрофа уже почти неизбежна: всё, что привело к ней (брак Хелены, болезнь капитана, побег к Мандерсу, рождение Регины, отъезд Освальда), произошло за годы до поднятия занавеса. Задача драмы — не показать события, а раскрыть прошлое, постепенно «вскрывая» его, как нарыв. Эта техника, унаследованная от античной трагедии (Эдип узнаёт правду о себе постфактум), была доведена Ибсеном до совершенства и стала образцом для всей последующей драматургии — от О’Нила и Миллера до современных телесериалов.

Второе новшество — диалог. Ибсен пишет прозой, но его проза ритмически и психологически выверена: персонажи говорят вроде бы о погоде, о книгах, о делах — а на самом деле каждое их слово таит второй смысл. Именно в «Привидениях» в полную силу работает то, что позже назовут «подтекстом» и что станет главным инструментом актёрской школы XX века. Фраза Освальда «Солнце, дай мне солнце» — вершина ибсеновского символизма: за бытовым, почти бессмысленным лепетом безумца стоит вся философия пьесы.

Практические выводы: что «Привидения» говорят современному читателю

1. Правда, какой бы горькой она ни была, дешевле лжи. Все беды семьи Алвинг проистекают из того, что правду замалчивали «ради приличий» и «ради детей». Современные семейные тайны — о болезнях, о долгах, о настоящих отношениях — работают по тому же механизму: они не исчезают, а наследуются. Открытый разговор труден сейчас, но спасает потом.
2. «Долг» без любви и правды — форма рабства. Ибсен показывает, что следование общественным ожиданиям («так надо», «что люди скажут») может стоить человеку жизни. Это прямое послание современному читателю: проверяйте свои обязательства — действительно ли они ваши, или вы исполняете чужой сценарий из страха.
3. Мы ответственны за то, что передаём детям — генетически и культурно. Тема наследственности у Ибсена — и медицинская (болезнь), и психологическая (модели поведения). Дети повторяют не только наши гены, но и наши непрожитые страхи, наши табу, наши способы лгать. Осознанность родителя — единственный способ разорвать цепь.
4. Репутация не должна стоить дороже совести. Пастор Мандерс всю жизнь спасал «своё имя» — и потерял себя, став соучастником зла. В эпоху социальных сетей, где репутация и образ значат больше, чем суть, этот урок звучит ещё острее.
5. Мораль, не проверенная опытом, — предрассудок. Мандерс судит о «дурных книгах», которых не читал, о «радости жизни», которой не знает. Ибсен призывает к интеллектуальной честности: прежде чем осуждать, узнай; прежде чем проповедовать, проживи.
6. Открытые финалы — часть жизни. Ибсен не разрешает этическую дилемму Хелены. Это урок зрелости: некоторые вопросы не имеют правильного ответа, и человек должен нести бремя выбора сам — без готовых рецептов от церкви, общества или книги.

Заключение: почему «Привидения» стоит прочитать сегодня

«Привидения» — пьеса, которая за сто с лишним лет не устарела ни на день. Споры о наследственности и среде, о праве на правду внутри семьи, о границах врачебной и материнской ответственности, о лицемерии «приличного общества», о том, что происходит с человеком, который прожил жизнь не по себе, — всё это по-прежнему живо. Ибсен не даёт утешения: его мир трагичен, его герои гибнут или сходят с ума, его финал открыт, как незаживающая рана. Но в этой безжаладной честности и заключается катарсис: пьеса действует как зеркало, в котором каждое поколение видит собственные «привидения» — собственные унаследованные страхи, собственные маленькие лжи, собственное боязливое отношение к свету.

Читать «Привидения» — значит пройти курс интеллектуальной гигиены. Пьеса занимает не более двух часов сценического времени, читается за один вечер, но работает как прививка от конформизма и самообмана. Как критик, я ставлю её в один ряд с величайшими текстами европейской литературы о семье и наследстве — рядом с «КороЛём Лиром» Шекспира (тема отцов и детей, доведённая до космического масштаба) и с «Братьями Карамазовыми» Достоевского (тема вины отцов, падающей на детей). Но по плотности, по экономии средств, по беспощадной точности психологического рисунка у «Привидений» почти нет равных. Это тот случай, когда короткая камерная пьеса о пяти людях в одном доме говорит о целом обществе и целом веке больше, чем толстые романы.

Если вы ещё не читали Ибсена — начните с «Привидений». А если читали — перечитайте: в разные периоды жизни эта пьеса открывается по-разному. В двадцать лет вы будете на стороне Освальда и его «радости жизни». В сорок — начнёте понимать Хелену и её невозможный выбор. В шестьдесят — увидите, как много Мандерса живёт в каждом из нас. И именно эта способность расти вместе с читателем — верный признак подлинной классики. «Привидения» Ибсена — классика в самом строгом смысле: текст, который судит эпоху и который судит каждого, кто осмелится его прочесть.