Петровы в гриппе и вокруг него — пересказ и разбор романа Алексея Сальникова

Роман Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» — одно из самых обсуждаемых произведений русской литературы последнего десятилетия. Книга, выросшая из публикации в «Урале» и дописанная до романа благодаря поддержке коллег, в 2018 году получила сразу две престижные премии — «НОС» и «Национальный бестселлер», а в 2021 году была экранизирована Кириллом Серебренниковым. Однако за внешним успехом скрывается текст удивительной плотности: семейная хроника, психоделический трип по Екатеринбургу, соцреалистическая ностальгия, хоррор и философская притча о смерти и болезни — всё одновременно. В этой статье мы подробно перескажем сюжет книги, разберём её структуру, ключевых персонажей, важнейшие темы и идеи, а также сформулируем выводы, которые читатель может вынести из этого причудливого и одновременно очень точного романа.

Об авторе и истории создания книги

Алексей Сальников родился в 1978 году в Тарту, но большую часть жизни провёл в Екатеринбурге — городе, который и стал главным «местом действия» его прозы. До «Петровых» он публиковал стихи, и поэтическая оптика во многом определила своеобразный, вязкий, ассоциативный язык романа. «Петровы» начинались как повесть, первые фрагменты которой появились в журнале «Урал» в 2016 году. Текст заметили, о нём спорили, и постепенно повесть разрослась до полноценного романа, изданного отдельной книгой в 2017 году.

Важно понимать контекст: Сальников писал о провинциальной семейной жизни без глянца, без чернухи «нулевых» и без интеллигентской рефлексии в духе позднесоветской прозы. Его герои — автослесарь, библиотекарша и школьник, живущие в обычном панельном доме, и их повседневность показана с такой физиологической достоверностью и одновременно с таким фантастическим сдвигом, что роман невозможно отнести ни к одному чистому жанру. Критики сравнивали книгу то с Венедиктом Ерофеевым, то с Пелевиным, то с магическим реализмом, но Сальников остался самобытным явлением: он описал «русскую хтонь» и одновременно русскую нежность так, как до него почти никто не делал.

Общий сюжетный каркас: грипп как состояние мира

Действие романа разворачивается в Екатеринбурге в канун Нового года, во время эпидемии гриппа. Это время года и это состояние — болезненное, бредовое, полусонное — задаёт всю оптику повествования. Грипп здесь не просто медицинский факт, а метафора существования: герои живут в температуре, между явью и галлюцинацией, и читателю до самого конца не всегда понятно, что из описанного происходит на самом деле, а что — порождение горячечного сознания.

Семья Петровых состоит из троих: отца — автомеханика Петра Петрова, матери — библиотекаря Нурлыни Петровой (в книге она чаще именуется просто Петровой) и сына-школьника Сергея. Все трое болеют, и повествование идёт, чередуя линии каждого из членов семьи, причём время внутри романа течёт нелинейно: настоящие события переплетаются с воспоминаниями детства Петрова-старшего, приходящимися в основном на конец 1980-х и 1990-е годы.

Линия Петрова: автобус, друг-писатель и Снегурочка

Петров-старший работает автомехаником, любит рисовать комиксы в стол и в начале романа едет в троллейбусе, уже заболев. Эта поездка — одна из самых знаменитых сцен книги: переполненный троллейбус, кондуктор, размышления и разговоры пассажиров, постепенно съезжающие в сюрреализм. В троллейбусе Петров знакомится (или ему кажется, что знакомится) с загадочным пассажиром, разговоры становятся всё страннее, и грань между реальностью и бредом начинает колебаться. Многие читатели и критики трактуют эту поездку как своего рода путешествие в царство мёртвых — харонову переправу, замаскированную под будничный транспорт.

Огромное место в линии Петрова занимает его друг Игорь — непризнанный писатель-маргинал, алкоголик, который регулярно пытается покончить с собой. Петров то спасает его, то участвует в его саморазрушении; их дружба — болезненная, созависимая, но настоящая. Игорь — фигура трагикомическая: его литературные амбиции разбиваются о быт, а его суицидальные попытки становятся почти ритуалом, частью дружеского распорядка. Через Игоря роман говорит о невозможности творчества в мире, где всё разъедено болезнью и безнадёгой, — и одновременно о том, что творчество всё равно прорастает, как сорняк сквозь асфальт.

Ключевой фантастический образ линии Петрова — Снегурочка, подруга детства, в которую он был влюблён и которая теперь появляется в его жизни в новогоднем костюме. Сцены с ней окрашены ностальгией и эротическим напряжением, но и они постоянно «плывут»: то ли Снегурочка реальна, то ли это галлюцинация больного человека, то ли воспоминание, материализовавшееся в горячке. Петров оказывается между двумя женщинами — женой, которую он любит привычной, укоренённой любовью, и Снегурочкой, воплощением ускользающей мечты, — и этот треугольник тоже решается романом нестандартно, без мелодраматических развязок.

Отдельный мощный пласт — воспоминания Петрова о советском детстве: новогодние утренники, двор, пионерские и постпионерские ритуалы, дедушки и бабушки, первые влюблённости, дворовая мифология. Эти воспоминания написаны с такой чувственной точностью, что многие читатели узнают в них собственное детство. Сальников не идеализирует прошлое, но показывает, что оно продолжает жить в человеке как параллельный мир — и что болезнь, температура возвращает взрослого в это детское, магическое восприятие реальности.

Линия Петровой: библиотекарша с ножницами

Самый шокирующий и самый обсуждаемый элемент романа — двойная жизнь Петровой. Днём она — тихая библиотекарша, мать, жена, женщина, окружённая книгами и бытом. Но периодически на неё накатывает состояние, в котором она берёт ножницы и выходит на охоту — убивать случайных мужчин, преимущественно грубиянов, хамов и подонков. Эти сцены написаны в стилистике триллера, почти слэшера, и контраст между «библиотечной» и «ножничной» ипостасями Петровой производит ошеломляющее впечатление.

Что это — буквальные события или фантазия замученной женщины? Роман сознательно не даёт однозначного ответа, и в этом его сила. Можно читать эти сцены как психологическую реальность: Петрова вымещает накопленную ярость на повседневное хамство, на унизительность своего положения, на всю ту мелкую агрессию, которой пропитана жизнь. Можно — как буквальное описание серийных убийств, остающихся нераскрытыми. Можно — как галлюцинацию гриппозного бреда. Каждая из этих трактовок работает, и Сальников выстраивает текст так, что все они сосуществуют.

Петрова при этом — не монстр в обычном смысле. Она любящая мать, которая переживает за болеющего сына, заботится о нём, носит его к врачу; она жена, между которой и Петровым сохраняется настоящая, пусть и не декларируемая близость. Её «тёмная сторона» — это, по сути, концентрированная метафора подавленной женской ярости в мире, где женщине положено быть тихой, терпеливой и обслуживающей. Библиотека — символ культурного, умиротворённого женского удела, а ножницы — инструмент разрыва этой навязанной роли. Недаром именно ножницы, «женский» предмет из швейного набора, становятся орудием мести.

Линия Сергея: ребёнок в мире взрослых

Сергей, сын Петровых, — третий центр повествования. Он тоже болеет, и его линия окрашена детским восприятием: школа, одноклассники, новогодний утренник, на котором ему предстоит быть кем-то из привычной галереи персонажей, отношения с родителями. Через Сергея роман показывает, как взрослая жизнь — с её насилием, усталостью, непонятными словами и странными поступками — выглядит глазами ребёнка: фрагментарной, местами пугающей, местой волшебной.

Сергей наблюдает за родителями, sensing, что мать — не та, кем кажется, что отец что-то скрывает, что мир взрослых полон тайн. Его болезнь, его температура делают его восприятие особенно чувствительным. В каком-то смысле Сергей — единственный «чистый» герой романа, не утяжелённый ни яростью матери, ни эскапизмом отца; но и он постепенно втягивается в семейную систему, где у каждого есть своя вторая жизнь.

Важно, что линия Сергея связывает настоящее романа с его будущим: читатель понимает, что этот мальчик, возможно, вырастет и будет вспоминать эти новогодние дни так же, как его отец вспоминает свои утренники. Круг замыкается: детство, увиденное из взрослой горячки, и взрослость, подступающая к ребёнку в виде болезни и родительских тайн.

Структура и нарратив: как устроен роман

«Петровы» устроены не как классический роман с трёхактной структурой. Это скорее поток состояний, организованный вокруг трёх сознаний и одного времени года. Главы чередуются, переходя от Петрова к Петровой, от Петровой к Сергею, и каждый переход — это смена регистра: от психоделики к хоррору, от хоррора к бытовой комедии, от бытовой комедии к щемящей ностальгии.

Время в романе нелинейно. Воспоминания Петрова о детстве не оформлены как флешбэки в кинематографическом смысле — они врываются в повествование, как всплывают в памяти у больного человека: по ассоциации, по запаху, по обрывку фразы. Прошлое и настоящее равноправны, и это принципиально: для Сальникова человек — это сумма всех своих возрастов, живущих одновременно.

Рассказчик в романе почти неразличим: нет ни всеведущего автора, ни строгого первого лица. Повествование «прилипает» к сознанию каждого героя, перенимает его лексику, его темп, его искажения. Отсюда — знаменитая вязкость и гипнотичность прозы Сальникова: длинные периоды, причудливые сравнения, внезапные снижения и внезапные взлёты. Язык одновременно разговорный и поэтический, грубый и нежный.

Ключевые темы и идеи романа

Болезнь как способ видения

Центральная тема книги — болезнь как изменённое состояние сознания. Грипп в романе — это не просто сюжетный повод, а эпистемологический инструмент: температура «разжижает» реальность, позволяет увидеть то, что в здоровом, нормальном состоянии недоступно. Здоровая жизнь в мире Петровых — это жизнь автоматическая, замутнённая рутиной; болезнь парадоксальным образом делает зрение острее. Отсюда и название: Петровы не только «в гриппе» физически, они живут «вокруг него» — вокруг этой точки разрыва обыденности.

Семья как система тайн

Роман показывает семью как союз людей, каждый из которых несёт в себе невысказанное. Петровы любят друг друга, но почти не говорят о главном. И эта недосказанность — не признак несчастья, а, по Сальникову, свойство настоящей близости: люди, прожившие вместе годы, знают друг о друге больше, чем могут произнести. Семья здесь — одновременно укрытие и клетка, место, где тебя примут любого, и место, где ты навсегда останешься с тем, чего не выбирал.

Насилие повседневности и насилие ответное

Мир романа пропитан мелким, фоновым насилием: хамство в транспорте, унижение на работе, дворовая жестокость, школьная иерархия, бытовое обесценивание. Петрова с ножницами — гипербола ответного насилия, доведение этой темы до жанрового предела. Сальников не оправдывает убийства, но задаёт неудобный вопрос: куда девается ярость человека, у которого нет других каналов? И ответ романа тревожен: она копится и прорывается в самых неожиданных формах.

Советское прошлое и постсоветское настоящее

Детство Петрова — советское, его взрослость — постсоветская, и роман постоянно сталкивает эти две эпохи. Советское детство с утренниками, Снегурочками и дворовыми играми показано не как потерянный рай, а как источник мифов, которыми человек пользуется всю жизнь. Постсоветский Екатеринбург — город маршруток, панелек, ларьков и зимней слякоти — показан без прикрас, но и без презрения: это живое, тёплое, узнаваемо родное пространство. Сальников избегает и ностальгического умиления, и либерального отвращения к провинции — его взгляд сложнее и человечнее обоих.

Смерть и воскресение

Под спудом бытовой истории в романе работает мифологический сюжет: путешествие в царство мёртвых и возвращение. Троллейбус Петрова, попытки самоубийства Игоря, «убийства» Петровой, болезнь всех членов семьи — всё это вариации на тему умирания и воскресания. Грипп — малая смерть, из которой человек возвращается обновлённым (или не возвращается). Новогодье — время смерти старого года и рождения нового, и недаром кульминация романа приходится именно на эти дни, когда, по народной мифологии, граница между мирами тоньше всего.

Стиль Сальникова: почему эту прозу невозможно ни с чем спутать

Язык романа — его главный герой наравне с Петровыми. Сальников пишет длинными, извилистыми фразами, которые имитируют течение мысли: с отступлениями, уточнениями, внезапными ассоциациями. При этом он виртуозно владеет регистрами: канцелярит соседствует с поэзией, обсценная лексика — с почти церковнославянской торжественностью, бытовая деталь — с мистическим образом.

Отдельно стоит сказать о юморе. Роман смешон — местами до слёз. Сальников умеет выхватить комическое в самых безнадёжных ситуациях: в диалогах троллейбусных пассажиров, в сценах с Игорем, в библиотечных буднях Петровой. Этот юмор не обесценивает трагическое, а, наоборот, делает его выносимым — как смех делает выносимой высокую температуру.

Поэтическое прошлое автора заметно в звукописи, в ритме прозы, в системе сквозных образов: снег, вода, болезнь, ёлка, ножницы, автобус. Эти образы возвращаются в разных контекстах, создавая эффект музыкальной композиции, где темы повторяются с вариациями.

Рецепция, награды и значение книги

«Петровы в гриппе и вокруг него» вызвали бурную критику: роман хвалили за язык и смелость, ругали за вязкость и «физиологичность». Но consensus сложился быстро: это одно из важнейших высказываний русской литературы 2010-х о семье, провинции и постсоветской идентичности. Премия «НОС» (2018) и «Национальный бестселлер» (2018) закрепили признание, а переводы на несколько языков вывели книгу за пределы русского контекста.

Экранизация Кирилла Серебренникова (2021), вышедшая в каннском конкурсе, сделала историю Петровых международно известной. Фильм усилил психоделическую линию и визуализировал бред, что вызвало споры о faithful передаче духа книги, но сам факт экранизации говорит о культурном весе романа. После «Петровых» Сальников опубликовал ещё несколько заметных книг, в том числе «Опосредованно» и «Отдел», закрепив репутацию одного из ведущих русских прозаиков своего поколения.

Практические выводы: что читатель уносит из романа

• Болезнь и уязвимость — не помеха для полноты жизни, а её условие; именно в моменты слабости человек видит то, что скрыто в здоровье.
• У каждого близкого есть внутренняя жизнь, о которой мы можем только догадываться, — и любовь не требует её полной прозрачности.
• Подавленная ярость не исчезает; обществу и человеку нужны легальные, безопасные каналы для неё — творчество, разговор, действие.
• Детство не проходит бесследно: оно становится мифологией, к которой взрослый возвращается в критические моменты.
• Провинциальная обыденность не убога — она полна странного, страшного и прекрасного, если смотреть на неё внимательно.
• Реальность многослойна: то, что кажется бредом, может быть правдой чувств, а то, что кажется правдой фактов, — иллюзией.
• Семья держится не на гармонии, а на совместном переживании «гриппа» — кризисов, болезней, трудных времён.

Кому стоит читать эту книгу

«Петровы» — не самое простое чтение: вязкий стиль, нелинейность, смешение жанров требуют от читателя терпения и готовности отказаться от привычных сюжетных опор. Эту книгу стоит рекомендовать тем, кто любит Венедикта Ерофеева, Владимира Сорокина (без его радикального жеста), магический реализм, психоделическую прозу; тем, кто вырос в постсоветском городе и хочет увидеть свою жизнь описанной честно и нежно одновременно. Не подойдёт роман любителям чётких сюжетов, позитивных героев и однозначных развязок — здесь всё намеренно зыбко.

Заключение

Алексей Сальников написал роман, который сделал редкую вещь: вернул русской прозе право на фантастическое, не уходя ни в чистую фантастику, ни в социальный реализм. «Петровы в гриппе и вокруг него» — это книга о том, что самая обычная семья в самом обычном городе живёт одновременно в нескольких реальностях: в быту, в воспоминаниях, в болезненном бреду, в подавленных желаниях и ярости. И все эти реальности равно подлинны.

Сила романа — в его двойном зрении: он смотрит на мир глазами больного, которому видны призраки, и глазами здорового, который знает цену хлебу, работе и любви. Он смешон и страшен, груб и нежен, укоренён в конкретном Екатеринбурге и при этом универсален. Если русская литература последних лет и подарила читателю новый тип героя и новый язык для разговора о семье, болезни и постсоветском человеке, то произошло это во многом благодаря семье Петровых, заболевших гриппом накануне Нового года — и увидевших в этой болезни больше, чем видят в здравии.