Народные русские сказки Афанасьева: пересказ, разбор и значение сборника

В истории русской культуры немного найдётся книг, которые, будучи задуманы как научные собрания «материалов», со временем превратились в живой символ национальной идентичности. Именно такова судьба сборника «Народные русские сказки» Александра Николаевича Афанасьева — издания, впервые увидевшего свет в 1855–1864 годах и до сих пор остающегося самым полным и самым авторитетным сводом русского сказочного репертуара. Для филолога это памятниковый корпус текстов, для фольклориста — источник, на котором строилась вся последующая наука о сказке, для родителей — книга для чтения детям, для художника, композитора или режиссёра — неисчерпаемая сокровищница сюжетов и образов. В этой статье мы попытаемся взглянуть на афанасьевский сборник одновременно глазами книжного обозревателя, историка литературы и культуролога: разобраться, как он создавался, как устроен, какие идеи заложил в него сам составитель, какие споры вызвал и почему его значение выходит далеко за пределы собственно фольклористики.

Кто такой Александр Афанасьев: портрет собирателя

Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871) — фигура парадоксальная. Он не был ни деревенским жителем, ни странствующим этнографом, ни писателем-беллетристом. Он был кабинетным учёным, чиновником архива Министерства иностранных дел в Москве, человеком книжной культуры, обладавшим феноменальной памятью и энциклопедической эрудицией. Его современники называли его «русским Гриммом» — и это сравнение не случайно: как братья Якоб и Вильгельм Гримм в Германии соединили романтический интерес к народной старине с rigor научной филологии, так и Афанасьев в России сделал из собирания сказок не развлечение, а систематическую научную работу.

Афанасьев родился в Воронежской губернии, в семье коллежского assessora, детство провёл в Боброве, учился в Воронежской гимназии, затем на юридическом факультете Московского университета. Уже в студенческие годы он попал в орбиту кружка профессоров-историков и увлёкся славянской стариной, древнерусской книжностью и устным народным творчеством. Служба в московском Главном архиве Министерства иностранных дел дала ему доступ к огромным массивам документов, а привычка к архивной систематизации определила метод его будущей работы со сказками: не просто записывать, а классифицировать, сопоставлять, выстраивать типологию.

Важно понимать интеллектуальный контекст эпохи. Середина XIX века в России — время бурного роста интереса к народу, к крестьянской культуре, к «народности» как основе национальной самобытности. Это эпоха славянофилов и западников, споров о путях России, время, когда после работ Снегирёва, Сахарова, Киреевского народная словесность становится предметом не только любительского коллекционирования, но и научного осмысления. Афанасьев оказался в самой гуще этого движения: он активно сотрудничал с журналом «Современник», писал для него библиографические обзоры, стал одним из ближайших сотрудников Русского географического общества, а позже — секретарём Общества любителей российской словесности.

При этом Афанасьев никогда не был «полевиком» в современном смысле. Он почти не ездил по деревням с фонографом и блокнотом — да и фонографа ещё не существовало. Его рабочий стол — это чужие записи: рукописные тетради, присланные собирателями из разных губерний, коллекции Русского географического общества, записи Владимира Даля, материалы Павла Якушкина, Ивана Худякова, Николая Ончукова и десятков безвестных корреспондентов. Гений Афанасьева состоял в другом: в способности из хаоса разрозненных, нередко противоречивых записей создать стройную систему, выделить канонические варианты сюжетов, снабдить их научным комментарием и тем самым превратить сказку из «побасёнки для простолюдинов» в объект серьёзной науки.

История создания сборника: от рукописных тетрадей к восьмитомнику

История афанасьевского сборника началась в конце 1840-х годов, когда Русское географическое общество, основанное в 1845 году, развернуло масштабную программу собирания этнографических материалов по всей империи. В 1848–1849 годах Отделение этнографии общества разослало по губерниям специальные программы с вопросами о народных обычаях, обрядах, поверьях и устной словесности. Ответы приходили сотнями: среди них были и записи сказок. К началу 1850-х годов в архиве Общества скопился огромный массив — до полутора тысяч сюжетов и вариантов, который требовал редактора, способного навести в нём порядок.

Таким редактором и стал Афанасьев. Ему передали сказочные материалы РГО, а Владимир Иванович Даль предоставил в его распоряжение собственную обширную коллекцию — около тысячи сказок, записанных Далем и его корреспондентами. Даль вообще сыграл в судьбе сборника особую роль: он был старшим другом и наставником Афанасьева, консультировал его, подсказывал принципы отбора и даже рекомендовал некоторые тексты к публикации. Позже в состав сборника влились и другие поступления — записи Якушкина, материалы, собранные в разных губерниях учителями, священниками, офицерами, помещиками.

Первое издание выходило выпусками с 1855 по 1864 год: всего восемь выпусков-томов, включавших около 600 сказочных текстов (с учётом вариантов — более тысячи). Это был беспрецедентный по масштабу труд: ни в одной другой стране мира на тот момент не существовало столь полного национального сказочного свода, изданного одним собирателем. Немецкое собрание братьев Гримм («Kinder- und Hausmärchen») включало около двухсот сказок; афанасьевский свод превзошёл его и по объёму, и по широте охвата жанров.

Работа над изданием шла на фоне личной драмы составителя. Афанасьев жил на скромное жалованье, публиковал сборник практически без финансовой поддержки, нередко за собственный счёт и в долг. В 1862 году, после обысков у лиц, связанных с лондонской вольной типографией Герцена, Афанасьев, не имевший никакого отношения к революционному подполью, был уволен из архива Министерства иностранных дел по подозрению в неблагонадёжности — формальной причиной назвали «нравственную неблагонадёжность» за публикацию «легенд» и за связь с Герценом (Герцен в «Полярной звезде» перепечатал одну из афанасьевских «легенд»). Потеря службы означала нищету: последние годы жизни учёный провёл в тяжёлой нужде, страдая от туберкулёза, распродавая библиотеку и работая на износ над новыми изданиями.

Несмотря на это, Афанасьев продолжал трудиться. При жизни он подготовил и второе издание сказок (1873), уже после смерти собирателя вышли третье (1897) и четвёртое издания. В 1870-е годы Афанасьев издал также «Русские детские сказки» — адаптированный для детского чтения вариант своего свода, откуда были исключены тексты «непристойного» содержания. А в 1872 году, за несколько месяцев до смерти, он выпустил отдельную книгу «Русские заветные сказки» — собрание эротического и площадного фольклора, который он собирал и систематизировал, но не решился опубликовать в России при жизни (книга вышла анонимно и за границей). Этот факт важен для понимания афанасьевского метода: учёный стремился к полноте и объективности, не замалчивая ни «высоких», ни «низких» пластов народной культуры, но при этом чётко разделял издания по читательскому адресу.

Устройство сборника: жанровая карта русского фольклора

Одна из главных заслуг Афанасьева — не просто публикация текстов, а первая в русской науке попытка их систематизации. В ранних выпусках сказки располагались в порядке, который собиратель считал логичным: от сказок о животных — к волшебным, от волшебных — к бытовым. Позднейшая наука (прежде всего работа финского фольклориста Антти Аарне и русского указателя Николая Андреева, а затем международный индекс Аарне–Томпсона–Утера) закрепила именно эту трёхчастную жанровую классификацию, восходящую, по сути, к афанасьевской интуиции.

Сказки о животных

Первый жанровый блок — сказки о животных: «Лиса и волк», «Кот, петух и лиса», «Зимовье зверей», «Лисичка-сестричка и серый волк», «Теремок», «Колобок» (в записи Афанасьева — «Колобок»). Это древнейший пласт, восходящий ещё к животному эпосу и басенной традиции. В афанасьевском своде лиса — неизменно хитрая, обаятельная и жестокая плутовка; волк — глупый и жадный, легко становящийся жертвой лисьих проделок; петух — носитель правды и достоинства; медведь — неповоротливый хозяин леса. Знаменитая сказка о лисе, которая везёт одураченного волка («Битый небитого везёт») или выманивает его ловить рыбу хвостом в проруби, известна сегодня каждому ребёнку именно в афанасьевской редакции.

Для Афанасьева-мифолога в этих сказках скрывался не только моральный урок, но и след древнейших природных метафор: лиса ассоциировалась с хитростью и огнём, волк — с зимней стужей и мраком. Современная наука относится к таким прямолинейным расшифровкам скептически, но сам факт, что собиратель искал в сказках глубокий культурный смысл, а не только забаву, был для своего времени революционным.

Волшебные сказки

Второй и главный блок — волшебные сказки, составляющие славу и ядро афанасьевского собрания. Это сказки о героях, совершающих путешествие в иной мир, сражающихся со змеем, добывающих чудесные предметы и невесту-царевну: «Царевна-лягушка», «Василиса Прекрасная», «Марья Моревна», «Иван-царевич и Серый Волк», «Жар-птица и Василиса-царевна», «Баба-Яга», «Гусли-самогуды», «Пёрышко Финиста ясна сокола», «Сивка-Бурка», «Никита Кожемяка», «Бой на калиновом мосту», сказки о Кощее Бессмертном, о Морозко, о Снегурочке, о Еруслане Лазаревиче, о Бове-королевиче и многих других.

Именно здесь Афанасьев предстаёт во всём величии редактора-типолога: он группирует десятки вариантов одного сюжета, выбирает наиболее полный и художественно выразительный, а остальные приводит как разночтения. Читая «Царевну-лягушку» или «Василису Прекрасную» в привычной нам сегодня форме, мы читаем, по сути, афанасьевскую редакцию — он отшлифовал сырые записи, устранил случайные искажения, выстроил композицию, сохранив при этом народную стилистику, ритм и лексику.

Бытовые (новеллистические) сказки

Третий блок — бытовые сказки: «Каша из топора», «Шемякин суд», «Горе», «Правда и Кривда», «Барин и мужик», «Диковинка», сказки о солдатах, попах, глупых и умных жёнах, о чёрте и цыгане. Здесь герой побеждает не мечом и не волшебством, а смекалкой, хитростью, а иногда и наглостью. В этих текстах особенно силён социальный пласт: крестьянская сатира на бар, попов, судей, купцов; юмор ярмарки и кабака; житейская мудрость, граничащая с цинизмом.

Бытовые сказки Афанасьев ценил не меньше волшебных: в них он видел непосредственное выражение народного характера — практичного, насмешливого, находчивого, не теряющего присутствия духа в любых обстоятельствах. Солдат, варящий кашу из топора, или крестьянин, перехитривший барина и чёрта, — это герой народной новеллы, антипод богатыря, но столь же узнаваемо русский тип.

«Собственно так называемые сказки» и смешанные формы

Помимо трёх основных блоков, в свод вошли докучные сказки («про белого бычка»), сказки-небылицы, побасёнки, легенды о праведниках и грешниках, о Христе и апостолах, странствующих по земле, о Егории Храбром, об Алексе, человеке Божьем. Эти тексты показывают, насколько широк был афанасьевский охват: от чисто развлекательной присказки до духовного стиха, от анекдота до эпического предания. Именно эта полнота отличает афанасьевский свод от всех предшествующих «сборничков побасёнок», которые издавались в XVIII — начале XIX века как лубочная литература для развлечения.

Мифологическая программа Афанасьева: сказка как зашифрованная поэзия природы

Чтобы по-настоящему понять афанасьевский сборник, нужно знать вторую великую книгу его составителя — трёхтомный труд «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869). В этой монументальной работе Афанасьев развернул свою главную теорию: народные сказки, обряды, поверья и язык суть осколки древнейшей мифологии славян, в которой природные явления осмыслялись поэтически-метафорически. Гроза — битва Перуна со змеем; солнце — огненное колесо или золотой конь; облака — коровы небесного стада; зима — смерть и сон природы, весна — воскресение. Сказка же, по Афанасьеву, есть сюжетно развёрнутая мифологическая формула: похищение невесты змеем — грозовая битва, смерть и воскресение героя — смена времён года, чудесные предметы — атрибуты стихий.

Эта «мифологическая школа» опиралась на идеи немецких учёных — прежде всего Якоба Гримма, который в «Немецкой мифологии» и в грамматике показал, как язык и предания хранят следы древних верований. Афанасьев перенёс метод на славянскую почву и довёл его до предельной системности: он сопоставлял сказочные мотивы с заговорами, загадками, приметами, обрядами, с данными санскрита и других индоевропейских языков, выстраивая грандиозную картину единой индоевропейской природной мифологии.

Позднейшая наука — уже в конце XIX века, усилиями Александра Веселовского, Всеволода Миллера, а затем Владимира Проппа — подвергла прямолинейный мифологизм сокрушительной критике. Оказалось, что не всякий сказочный мотив сводится к метеорологической аллегории, что сказки живут по своим сюжетно-композиционным законам, заимствуются из книжных источников (например, сюжет о Бове-королевиче восходит к европейскому рыцарскому роману о Бове д’Антоне), а «солнечные» и «грозовые» расшифровки часто произвольны. Сам Афанасьев в предисловиях к поздним выпускам «Сказок» заметно смягчил мифологический догматизм, признав множественность источников сказочных сюжетов — и книжных, и исторических, и собственно фольклорных.

Однако было бы ошибкой считать мифологическую программу Афанасьева наивным заблуждением. Её историческая заслуга огромна:

• она впервые придала сказке статус серьёзного исторического документа — свидетельства о древнем мировоззрении народа;
• она породила сам метод сравнительного изучения фольклора в России, стимулировав собирание параллелей, вариантов, соответствий в других славянских традициях;
• она заложила основы символико-поэтического прочтения сказки, к которому позже вернутся психоаналитики, структуралисты, культурологи XX века;
• её образный строй — сказка как «поэзия природы» — глубоко повлиял на русское искусство: на живопись Васнецова и Врубеля, на музыку Римского-Корсакова и Стравинского, на поэзию символистов.

Сегодняшний читатель может спокойно отказаться от буквального следования «грозовой теории», но предложенная Афанасьевым привычка видеть в сказке не пустую выдумку, а многослойный культурный текст, осталась в науке навсегда.

Ключевые сюжеты и образы сборника: близкое чтение

Баба-Яга: страж границы миров

Один из самых загадочных образов афанасьевского свода — Баба-Яга. В сказках, опубликованных Афанасьевым («Василиса Прекрасная», «Баба-Яга», «Гуси-лебеди», «Царевна-лягушка», сказки о похищенных детях), Яга предстаёт в нескольких устойчивых функциях. Она дарительница: испытывает героя («Фу-фу, русским духом пахнет!», баня, ужин — обряд гостеприимства) и вручает ему волшебное средство — коня, клубочек, совет. Она похитительница: крадёт детей, зажаривает их в печи — мотив, явно восходящий к обрядовым инициациям и представлениям о смерти. Она сторож: её избушка на курьих ножках стоит на опушке леса — границе мира живых и мира мёртвых, и обращена она, по народной логике, «к лесу передом, к герою задом», пока её не повернут словом.

Афанасьев в своих комментариях связывал Ягу с бурей, вьюгой и царством мёртвых: костяная нога — признак покойника, ступа и помело — атрибуты вихря, избушка на курьих ножках — образ древа-«курьи» (дымной избы) или гроба на сваях, распространённого в древних захоронениях. Современная наука (работы Проппа, Ивановой) интерпретирует Ягу прежде всего как стража инициационного обряда: герой, попадая к ней, символически умирает для мира детства и рождается заново — уже как взрослый, получивший знание и силу. Обе трактовки — и афанасьевская природно-мифологическая, и пропповская обрядовая — при всех различиях сходятся в главном: Яга не «просто злая ведьма», а амбивалентное божество границы, одинаково способное и погубить, и наделить силой.

Кощей Бессмертный и борьба со смертью

Другой стержневой образ свода — Кощей Бессмертный. В сказке «Марья Моревна», «Царевна-лягушка», «Иван-царевич и Серый Волк» и особенно в сюжете о смерти Кощея («в яйце») разворачивается сложнейшая символическая конструкция: жизнь злодея спрятана в цепочке вложенных предметов — игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке (или в ларце), сундук на дубе. Афанасьев объяснял эту конструкцию как образ «сокрытой» души, связанной с грозовым мифом: яйцо — облако, игла — молния, дуб — мировое древо. Независимо от того, принимать ли эту расшифровку, сама идея «внешней души», смерти, вынесенной за пределы тела, стала одной из самых плодотворных находок для мировой науки о сказке — параллели ей находятся от кельтской Ирландии до индийского эпоса.

Кощей — похититель женской жизненной силы и невест; он держит в плену царевну, он бесплотен («кожа да кости»), он скуп и холоден. Победа героя над Кощеем — всегда победа жизни над смертью, молодости над дряхлостью, щедрости над скупостью. Не случайно смерть Кощея наступает, когда Иван ломает иглу: это торжество действия, решимости, доведения испытания до конца.

«Царевна-лягушка»: испытание, преображение, вина нетерпения

Один из самых художественно совершенных текстов свода. Царь велит трем сыновьям пустить стрелы: куда стрела упадёт, там и невеста. Стрела Ивана-царевича попадает в болото, к лягушке. Далее следует череда испытаний: невестки должны испечь хлеб, соткать ковёр, а затем явиться на пир — и лягушка, сбрасывая кожу, оборачивается Василисой Премудрой. Иван, не дождавшись, сжигает кожу — и теряет жену, отправляясь на её поиски «за тридевять земель, в тридесятое царство», к Кощею.

Моральная структура сказки прозрачна и глубока: счастье нельзя ускорить насилием, доверие — условие чуда, терпение вознаграждается, а попытка присвоить тайну разрушает её. Одновременно это сказка о достоинстве: невеста выбирается «по стреле», то есть по воле судьбы, и «некрасивая» лягушка оказывается прекраснее всех знатных невест. Сцена, где Василиса Премудрая танцует на пиру, а из костей, брошенных ею за рукав, вырастают лебеди, — одна из вершин русской сказочной поэтики; недаром именно этот образ вдохновлял и художников, и балетмейстеров XX века.

«Василиса Прекрасная»: инициация и свет истины

Сказка о Василисе, отправленной мачехой к Бабе-Яге за огнём и вернувшейся с черепом-светильником, — классическая история прохождения через смерть и возрождение. Куколка, оставленная Василисе умирающей матерью, — образ материнского благословения и помощи предков; три всадника (белый, красный, чёрный), которых Василиса встречает по дороге, — утро, полдень и ночь, по прямому объяснению самой Яги («это дни мои ясные»). Труд, который Яга заставляет выполнять Василису (перебрать зерно, очистить мак), — архаическое испытание на терпение и тщательность, свойственное обрядам посвящения. Возвращение домой с огнём-черепом, испепеляющим мачеху и её дочерей, — финал страшный и справедливый: добытый в мире мёртвых огонь наказывает неправду.

Афанасьев видел в этой сказке солнечный миф: Василиса (от «василевс» и одновременно ассоциативно от «свет») — заря или солнце, Яга — туча и ночь, череп со светящимися глазами — светило. Сегодняшний читатель вправе предпочесть психологическое прочтение: это сказка взросления девочки, которая, опираясь на внутреннюю поддержку (куколка — интуиция, наследство матери), проходит через жестокий опыт (Яга — архетипическая «тёмная мать») и выходит из него зрелой, сильной и прекрасной. Обе оптики — мифологическая и психологическая — не противоречат, а дополняют друг друга, и в этом — живучесть афанасьевского материала.

«Морозко»: справедливость без сентиментальности

Сказка о падчерице, отправленной мачехой на мороз и одаренной Морозом за кротость и терпение («Тепло ли тебе, девица?» — «Тепло, Морозушко»), и о родной дочке, замерзшей за грубость и жадность, — одна из самых известных в мире: по её мотивам сняты фильмы и у нас, и за рубежом. Афанасьев связывал Морозко с божеством зимней стужи, дарующим смерть или жизнь по заслугам; наука добавляет, что перед нами — вариант универсального сюжета о «доброй и злой девушке» (тип ATU 480), встречающийся у десятков народов.

Сила сказки — в её безжалостной этике: добродетель награждается не потому, что это красиво, а потому, что таков порядок мира; порок наказывается не из мести, а по той же логике. Девушка, отвечающая Морозу «тепло» даже окоченевая, демонстрирует не рабскую покорность, а достоинство — умение не жаловаться и не требовать, за которое высшая сила одаряет её шубой, серебром и женихом. Этот сюжет воспитывает в читателе стоическую линию поведения, и современная педагогика до сих пор спорит, насколько такая «суровая справедливость» приемлема для детского чтения — спор, косвенно подтверждающий мощь текста.

«По щучьему веленью»: лень как магическая сила

Сказка о Емеле, лежащем на печи и получившем от щуки заклинание «По щучьему веленью, по моему хотенью», принадлежит к кругу сюжетов о «дураке», который оказывается мудрее умных. Афанасьев поместил её в корпус как образец бытовой сказки с волшебным элементом. Емеля — фигура глубоко русская и глубоко амбивалентная: его лень комична, его везение необъяснимо, его восхождение от печи до царского зятя — пародия на социальную мобильность и одновременно мечта о ней.

Щука, исполняющая желания, — дар за милосердие (Емеля отпускает её обратно в прорубь), и это ключ к сказке: волшебная сила даётся не за труд и не за хитрость, а за доброту к живому. Все дальнейшие приключения — вёдра, идущие сами, сани без лошади, поездка на печи к царю, женитьба на царской дочери — это развёрнутая фантазия о мире, подчиняющемся доброму простаку. Народная этика здесь своеобразна: «дурак» Емеля добрее и честнее всех «умных», а потому мир в итоге становится на его сторону.

Богатырские сказки и змееборчество

Афанасьев включил в свод тексты, примыкающие к былинному эпосу: «Никита Кожемяка», «Бой на калиновом мосту», сказки об Иване-крестьянском сыне и чудовищах, о поединке со Змеем. Мотив змееборчества — центральный для индоевропейской мифологии (Перун и Велес, Георгий и дракон, Индра и Вритра), и Афанасьев первым в русской науке показал его сквозное присутствие в сказке. Калинов мост через реку Смородину — граница миров; бой на мосту — испытание, которое герой проходит, нередко трижды, побеждая трёхглавого, шестиглавый и девятиглавый змей.

Показательно, что в сказке «Никита Кожемяка» змея побеждает не княжеский богатырь, а простой кожемяка — работник, наделённый чудовищной силой труда: он одними руками мнёт кожи и, испугавшись царевны, рвёт разом двенадцать кож. Побеждённый змей предлагает разделить землю поровну — и Кожемяка проводит сохой борозду от Киева до моря (прообраз Переяславского вала), после чего добивает змея. Здесь сказка смыкается с исторической памятью о борьбе земледельческих племён со степью, и эта «историческая» интерпретация, наряду с мифологической, была подсказана уже самим Афанасьевым и его современниками.

«Горе», «Правда и Кривда», «Шемякин суд»: социальная философия сказки

Бытовые сказки афанасьевского свода — это горькая и насмешливая социальная философия русского крестьянства. В сказке «Горе» бедняк, пропивший всё имущество, встречает олицетворённое Горе, которое вселяется в него и заставляет плясать до изнеможения; избавляется герой от Горя, хитростью заманив его в камень (по другой версии — в яму). Перед нами — редкий для мировой словесности образ: беда не как внешнее обстоятельство, а как демонический двойник, приживальщик, которого нельзя убить, но можно перехитрить и запереть.

«Шемякин суд» — сатира на неправедное судопроизводство: судья Шемяка, взяв «гостинец» за пазуху (камень, который бедняк держал на случай расправы), судит не по закону, а по страху; в итоге правда торжествует случайно и парадоксально. «Правда и Кривда» — ещё более мрачный текст: Правда, ослеплённая Кривдой, в конце концов торжествует, но ценой, заставляющей усомниться в утешительности финала. Эти сказки показывают, что народная мораль отнюдь не наивна: она знает цену несправедливости, коррупции, произволу — и всё же настаивает, что мир устроен так, что Правда в конечном счёте сильнее, даже если победа её горька.

Поэтика афанасьевского свода: язык, ритм, формулы

Одно из главных достоинств сборника — сохранение живой народной речи. Афанасьев как редактор стоял перед трудным выбором: приблизить тексты к литературной норме (как делали многие предшественники, «облагораживая» сказки) или сохранить диалекты, просторечия, синтаксическую архаику записей. Он выбрал второе, но сделал это с тактом: убирал явные описки, выравнивал композицию, но бережно сохранял формулы, повторы, ритмические фигуры.

Благодаря этому мы знаем канонические сказочные формулы именно в афанасьевской огранке:

• зачины: «Жили-были…», «В некотором царстве, в некотором государстве…», «За тридевять земель, в тридесятом царстве…»;
• присказки и концовки: «Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок», «Я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало», «Стали они жить-поживать да добра наживать»;
• формульные описания: «Ни в сказке сказать, ни пером описать», «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается», «Долго ли, коротко ли…»;
• устойчивые эпитеты: «добрый молодец», «красная девица», «чистое поле», «калинов мост», «серый волк», «сивка-бурка, вещая каурка».

Эти формулы — не украшение, а техника: они структурируют повествование, задают ритм сказывания, помогают сказителю импровизировать внутри канона. Афанасьев понимал это и потому не «причёсывал» текст до гладкой литературной прозы. В результате его сборник — это ещё и памятник русского языка XIX века: в нём зафиксированы тысячи диалектных слов, оборотов, пословиц, которые позже вошли и в толковый словарь Даля, и в академические словари.

Сравнение с братьями Гримм: два типа национальной сказочной работы

Сопоставление афанасьевского свода с немецким «Kinder- und Hausmärchen» (1812) instructively по нескольким линиям.

Первое: масштаб. Гриммы опубликовали около 210 номеров (с вариантами — больше, но несопоставимо меньше афанасьевских тысяч); Афанасьев сознательно стремился к полноте охвата, включая десятки вариантов одного сюжета, — его книга адресована прежде всего исследователю, а не ребёнку. Гриммы, напротив, с каждым переизданием всё больше адаптировали сказки для семейного чтения, редактируя сюжеты, смягчая жестокость, усиливая христианские мотивы (известно, например, что злая мать в «Гензеле и Гретель» у Гриммов во втором издании стала мачехой).

Второе: отношение к тексту. Афанасьев публиковал записи с минимальной правкой, указывая источник и губернию; Гриммы активно «сводили» варианты, создавая синтетические авторские редакции. Отсюда парадокс: «сказки Гримма» в привычном виде — в значительной мере литературное произведение братьев-филологов, тогда как «сказки Афанасьева» — документ, корпус, из которого выросла наука.

Третье: влияние. Гриммовский свод стал основой мировой сказочной индустрии (от диснеевских мультфильмов до немецкой национальной идентичности); афанасьевский свод стал фундаментом русской фольклористики, повлиял на создание указателя сказочных сюжетов (Андреев — Аарне), на теорию Проппа, на всю отечественную традицию издания сказок. Обе книги сравнимы по культурному весу — каждая в своей традиции.

Научная судьба сборника: от Проппа до указателя сюжетов

Влияние «Народных русских сказок» на мировую науку трудно переоценить. Перечислим ключевые вехи.

1. Указатель сказочных сюжетов. В 1929 году Николай Петрович Андреев опубликовал «Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне», построенный именно на корпусе афанасьевского сборника. Этот труд заложил основу русской школы типологии сказки; позже указатель был переработан и расширен (система Аарне–Томпсона–Утера), и афанасьевские номера сюжетов до сих пор используются в международных каталогах как опорные.
2. «Морфология сказки» Владимира Проппа (1928). Знаменитая книга, совершившая переворот в мировой фольклористике и повлиявшая на структурализм (Леви-Стросс), нарратологию, семиотику (Лотман, Мелетинский) и даже сценарное дело Голливуда (модель «пути героя»), была написана на материале ста сказок — и это преимущественно сказки из афанасьевского свода. Тридцать одна функция действующих лиц, семь кругов персонажей, идея единообразия композиционной схемы волшебной сказки — всё это выведено из корпуса, собранного Афанасьевым.
3. Историческая поэтика. Труды Виктора Жирмунского, Елеазара Мелетинского, Веры Гусевой, Людмилы Ивановой, опирающиеся на афанасьевский материал, развили сравнительно-типологический метод, показали связи сказки с мифом, эпосом, обрядом, книжной традицией.
4. Издания XX–XXI веков. Советская академическая традиция неоднократно переиздавала свод: от подготовленного издательствами «Academia» и Гослитиздатом в 1930–1940-х годах до фундаментальных переизданий 1958 года (под редакцией В. Я. Проппа с его классическими комментариями), 1984–1985 годов, и современных научных изданий («Ладомир», «Наследие» и др.), снабжённых указателями, комментариями и сверкой с рукописными источниками.

Показательно, что Пропп, всю жизнь критически относившийся к мифологической школе, с огромным уважением говорил о текстологической работе Афанасьева: собиратель, по его оценке, дал науке безупречно подготовленный корпус, на котором можно было строить любые теории. Это редкий случай, когда «материал» переживает породившую его теорию.

Цензура, «Заветные сказки» и проблема полноты

История афанасьевского сборника — это и история его цензурных мытарств. Уже первое издание подвергалось критике и справа, и слева: одни рецензенты (например, консервативная печать) видели в сказках «грубость и безнравственность», другие обвиняли собирателя в мифологическом догматизме. Отдельные тексты снимались цензурой; в 1860-е годы выход сборника замедлился.

Особая глава — «Русские заветные сказки» (1872, изданы анонимно, фактически в Женеве). Афанасьев отобрал около девяноста текстов эротического и обсценного содержания — сказки, которые крестьяне рассказывали в мужской компании, на посиделках, в казарме, но которые невозможно было печатать в «приличном» издании. Собиратель понимал их научную ценность: площадная культура — неотъемлемая часть народной жизни, и замалчивать её значит искажать картину. Книга вышла с подставным выходным данными («Вилаграфа», на самом деле — вероятно, печать в Женеве или Лейпциге) и почти сразу стала библиографической редкостью; в СССР она была запрещена и ходила лишь в научных списках, вернувшись к читателю только в конце 1980-х — начале 1990-х годов.

Сегодня «Заветные сказки» — полноправная часть научного наследия Афанасьева; их изучают в контексте истории народной сексуальности, карнавальной культуры (по Бахтину), обсценной лексики. Но для массовой аудитории каноническим остаётся «приличный» корпус — тот самый свод, по которому выросло не одно поколение читателей и который лёг в основу школьной и семейной традиции чтения сказок.

Афанасьев и искусство: как свод изменил русскую культуру

Тексты афанасьевского собрания стали сырьём для целого пласта русской классики рубежа XIX–XX веков и советской культуры.

• Живопись. Виктор Васнецов («Алёнушка», «Богатыри», «Иван-царевич на Сером Волке», «Витязь на распутье», иллюстрации к русским сказкам), Михаил Врубель («Царевна-Лебедь», «Богатырь», «Пан»), Иван Билибин — создатель знаменитого «билибинского стиля» иллюстрации сказок, построенного на внимательном изучении афанасьевских текстов и народного орнамента. Билибин иллюстрировал именно афанасьевские сюжеты: «Василису Прекрасную», «Царевну-лягушку», «Морозко», «Белую уточку», «Перышко Финиста ясна сокола» — его издания 1899–1902 годов стали эталоном книжной графики.
• Музыка. Николай Римский-Корсаков («Снегурочка» — по мотивам афанасьевской сказки о Снегурке; «Кащей Бессмертный»; опера «Млада» с образами славянской мифологии, во многом почерпнутой из «Поэтических воззрений»), Игорь Стравинский («Жар-птица», «Петрушка»), Анатолий Лядов («Баба-Яга», «Кикимора», «Волшебное озеро» — симфонические миниатюры на сюжеты афанасьевского круга). Либретти и программные замыслы этих сочинений прямо восходят к текстам сборника.
• Литература. Символисты и неокрестьянские поэты (Блок — «Куликово поле» и интерес к народной демонологии; Ремизов, перерабатывавший сказочные сюжеты в «Посолони» и «К Морю-Океану»; Пришвин; позже — Платонов, написавший свою версию сказок). Ремизов прямо называл Афанасьева своим учителем по языку.
• Кинематограф и анимация. От фильмов-сказок Александра Роу («По щучьему веленью», 1938; «Василиса Прекрасная», 1939; «Морозко», 1964; «Огонь, вода и… медные трубы») и Александра Птушко («Садко», «Илья Муромец», «Руслан и Людмила») до классики «Союзмультфильма» — практически весь советский сказочный экран питался афанасьевским корпусом. Мультфильмы Ивана Иванова-Вано («Конёк-Горбунок», «Снегурочка», «Сеча при Керженце») и Романа Качанова («Варежка» косвенно), современные российские фильмы-сказки («Последний богатырь», «По щучьему веленью» 2023 года и др.) продолжают эту линию.

Таким образом, сборник Афанасьева — не архивный памятник, а действующая культурная матрица: образы, которые миллионы людей считают «исконно русскими сказками», дошли до нас почти исключительно через его редакцию и через порождённые ею переработки.

Критика сборника: что наука ставит Афанасьеву в вину

Будучи добросовестным обозревателем, нельзя обойти и слабые стороны издания — тем более что их осознание помогает понять эволюцию фольклористики.

1. Неточность атрибуций и «синтетичность» текстов. Афанасьев иногда сводил варианты разных сказителей в один текст, не всегда указывая это явно; часть сказок подверглась стилистической правке. Современные научные издания (например, подготовленные Э. В. Померанцевой и др.) восстанавливают по рукописям первоначальный вид записей, и сравнение показывает, где редактор отступал от источника.
2. Мифологический догматизм. Как уже говорилось, попытки объяснить каждый мотив через солнце, грозу и облака сегодня признаны несостоятельными в своей тотальности. Веселовский, Миллер, а затем Пропп показали, что сказочные сюжеты имеют множественные источники — книжные, устные, исторические, — и «метеорологическая аллегория» объясняет лишь часть материала.
3. Неравномерность географического охвата. Корпус формировался из случайных поступлений: одни губернии представлены богато (Воронежская, Архангельская, Вологодская, Саратовская), другие — почти не отражены. Это не вина собирателя, но ограничение, которое наука преодолевала десятилетиями последующих экспедиций.
4. Проблема жанровой чистоты. В свод попали тексты, граничащие с легендами, быличками, духовными стихами, анекдотами; позднейшая наука развела эти жанры, и часть афанасьевских номеров сегодня классифицируется иначе.

Однако все эти замечания — нормальные «болезни роста» первой большой науки о сказке. Показательно, что ни одна из последующих попыток создать «более правильный» свод не вытеснила афанасьевский: он остаётся базовым корпусом, а все уточнения делаются по отношению к нему.

Практические выводы: зачем читать Афанасьева сегодня

Для разных категорий читателей афанасьевский свод даёт разное — и это редкое свойство книги.

Для родителей и педагогов

Сказки из сборника (в дореволюционной или современной «детской» редакции) — проверенный инструмент воспитания. Они работают там, где морализаторство бессильно: ребёнок не запоминает наставления, но запоминает образы — горящую кожу лягушки, костяную ногу Яги, череп со светящимися глазами, печь, на которой Емеля едет к царю. Через эти образы усваиваются базовые этические схемы: обещание надо держать, жадность наказуема, милосердие к слабому (щука, мышка, заяц) возвращается волшебной помощью, испытание надо пройти самому, а не перекладывать на других. Психологи школы Бруно Беттельхейма («Психоанализ сказок») и отечественные сказкотерапевты прямо опираются на этот репертуар: волшебная сказка, по Беттельхейму, помогает ребёнку безопасно прожить страхи сепарации, соперничества, смерти — и выйти из них с ощущением, что зло победимо.

Практические рекомендации по чтению:

• начинать с простых сказок о животных («Колобок», «Теремок», «Курочка Ряба», «Лиса и волк») в 2–4 года;
• волшебные сказки («Морозко», «Гуси-лебеди», «Царевна-лягушка») — с 4–6 лет, обсуждая мотивы поступков героев;
• бытовые и сатирические («Каша из топора», «Шемякин суд», «Горе») — с 7–9 лет, когда ребёнок понимает иронию и социальный контекст;
• не «смягчать» чрезмерно страшные места: детская психика считывает сказочную условность, а полный запрет на страх лишает текст терапевтической функции; но и не превращать чтение в экзамен — вопрос «чему учит эта сказка» лучше задавать после свободного обсуждения.

Для писателей, сценаристов, геймдизайнеров

Афанасьевский корпус — готовая библиотека сюжетных движков. Пропповская морфология, выросшая из него, стала, по сути, первым «конструктором нарратива»: функция (запрет — нарушение — беда — отлучка — дарение — битва — победа — возвращение) плюс персонаж-роль (вредитель, даритель, помощник, царевна, герой) дают бесконечное число комбинаций. Отсюда — и «Звёздные войны», и «Матрица», и компьютерные игры (серии «Ведьмак», «Black Book», «Мор (Утопия)», русские инди-игры по мотивам славянского фольклора) черпают из этого же резервуара. Любой, кто хочет работать со «славянским фэнтези», обязан знать первоисточник: без него образы превращаются в набор клише — Яга stajeся просто ведьмой, Кощей — просто скелетом, а смыслы выветриваются.

Для исследователей культуры

Свод остаётся незаменимым источником по истории ментальности: по нему изучают народную этику (отношение к труду, богатству, обману, смерти), гендерные роли (что требуется от героя и героини), картину мира (три царства, дорога, лес, река, печь как микрокосм дома), религиозный синкретизм (сосуществование христианских и дохристианских пластов). Сопоставление афанасьевских сказок с параллелями в других традициях — стандартный приём компаративистики.

Для всех: сказка как зеркало

И главное: афанасьевские тексты просто интересны. Они держат читателя не спецэффектами, а внутренней логикой мифа, где каждое действие имеет последствия, где слово (заклинание, обещание, имя) обладает силой, где мир справедлив не автоматически, но восстанавливаемо — через труд, смелость и верность. В эпоху, когда «сторителлинг» стал модным словом маркетинга, полезно вернуться к источнику, где истории рассказывались не для продаж, а для того, чтобы человек научился жить.

Издания и как читать сборник: ориентир для современного читателя

Книга переиздавалась сотни раз, и читателю сегодня доступны принципиально разные версии. Коротко о главных типах изданий:

1. Научные полные издания — восьмитомник 1855–1864 годов (библиографическая редкость, доступен в репринтах и оцифровках) и современные академические переиздания с комментариями и указателями сюжетов (например, издание 1958 года с комментариям В. Я. Проппа, издания «Ладомира» 1990-х). Выбор для специалиста и глубокого любителя.
2. Однотомники-«избранное» — десятки советских и российских изданий (серии «Библиотека всемирной литературы», «Библиотека поэта», «Литературные памятники» и др.), отобранные и отредактированные для массового читателя. Оптимальный вход для взрослого, желающего перечитать канон.
3. Детские издания с иллюстрациями — от классических билибинских альбомов до современных книжек-картинок. Здесь важен состав: хорошие издания следуют афанасьевской редакции текста, плохие — пересказам пересказов.
4. «Русские детские сказки» (1870) и «Русские заветные сказки» (1872) — два полюса афанасьевского наследия, адресованные разным аудиториям; оба переизданы в научном и массовом форматах и показывают диапазон собирателя.

Совет обозревателя: начинать лучше не с «полного Афанасьева» (восемь томов — задача для подготовленного читателя), а с качественного однотомника избранного с комментариями, а затем, по мере интереса, углубляться — к Проппу («Морфология сказки», «Исторические корни волшебной сказки»), к «Поэтическим воззрениям славян на природу», к современным исследованиям Мелетинского, Неклюдова, Толстого.

Итоги: почему Афанасьев бессмертен

Александр Афанасьев прожил всего 44 года, умер в нищете от туберкулёза, не дождавшись ни признания в полном объёме, ни третьего издания своего главного труда. Но именно его книга стала тем сосудом, в котором русская сказка пережила XIX и XX века и вошла в XXI-й. Его свод — это одновременно: научный корпус, породивший мировую теорию сказки; национальный канон, определивший, что мы считаем «своими» сказками; художественный источник, питающий живопись, музыку, литературу и кино полтора столетия; и, наконец, просто великая книга — с её «жили-были», её Ягой, Кощеем, Василисой и Емелей, её горькой мудростью и торжествующей фантазией.

Если братья Гримм дали миру немецкую сказку, Шарль Перро — французскую салонную обработку народных сюжетов, а Андерсен создал авторскую сказку нового типа, то Афанасьев сделал нечто иное и, может быть, более важное: он вернул народу его собственное слово — записанное, систематизированное, объяснённое, но не искажённое. «Народные русские сказки» — это памятник не только фольклору, но и самой идее культурного служения: идеи, что сохранение наследия — работа, требующая всей жизни, и что эта работа окупается бессмертием памяти. Читать Афанасьева сегодня — значит одновременно прикоснуться к архаике, понять, как устроены сюжеты, на которых стоит вся мировая нарративная культура, и — что важнее всего — перечитать в детстве знакомые строки взрослыми глазами и обнаружить, что они стали только глубже.