«Много шума из ничего» Уильяма Шекспира: краткое содержание, анализ и разбор героев

«Много шума из ничего» (в оригинале — Much Ado About Nothing) — одна из самых совершенных и остроумных комедий Уильяма Шекспира, написанная, по общему мнению исследователей, в 1598–1599 годах, на вершине творческих сил драматурга, между историческими хрониками о Генрихе IV и трагедией «Юлий Цезарь». Это произведение занимает особое место в шекспировском каноне: если в «Сне в летнюю ночь» комизм рождается из волшебства, а в «Двенадцатой ночи» — из переодеваний и путаницы, то в «Много шума из ничего» двигателем сюжета служит исключительно человеческая речь — острота, клевета, сплетня, подслушанный разговор и искусно сконструированная ложь. Перед нами комедия характеров и комедия словесных поединков, предвосхищающая драматургию Оскара Уайльда, Бернарда Шоу и Ноэля Коуарда.

Действие пьесы разворачивается в сицилийском городе Мессина — солнечном, лёгком, почти курортном пространстве, куда после победоносного похода возвращается армия дона Педро Арагонского. Но за праздничным фасадом Шекспир выстраивает историю, в которой весёлая интрига соседствует с подлинной драмой: пьеса содержит один из самых тревожных сюжетов унижения невинной женщины во всей мировой драматургии. Именно это сочетание лёгкости и мрачной серьёзности делает «Много шума из ничего» произведением, к которому режиссёры, критики и читатели возвращаются уже более четырёх столетий.

История создания и место пьесы в творчестве Шекспира

Пьеса была впервые опубликована в 1600 году отдельным изданием in quarto, а в 1623 году вошла в знаменитое Первое фолио. Считается, что она была поставлена труппой «Слуги лорда-камергера» в театре «Глобус» и имела большой успех у публики: на титульном листе первого издания отмечено, что пьеса «неоднократно ставилась». Источники сюжета Шекспир черпал из итальянской новеллистической традиции — в частности, из «Неистового Роланда» Ариосто и новелл Маттео Банделло, где встречается мотив оклеветанной невесты и инсценированной смерти. Однако сюжетная линия Бенедикта и Беатриче — полностью шекспировское изобретение, и именно она принесла пьесе бессмертие.

Интересно и название: английская идиома «much ado about nothing» означает «много суеты из-за пустяков», но в нём заложена игра слов — «nothing» в елизаветинском сленге могло иметь двусмысленный, непристойный подтекст, а также перекликалось со словом «noting» (наблюдение, замечание, подслушивание). Вся пьеса буквально построена на «noting»: персонажи наблюдают друг за другом, делают заметки, подслушивают, истолковывают — и постоянно ошибаются. Таким образом, уже в заглавии Шекспир зашифровал центральную тему: хрупкость истины, зависящей от чужих слов и взглядов.

Завязка: возвращение победителей в Мессину

Пьеса начинается письмом, которое губернатор Мессины Леонаато получает от дона Педро, принца Арагонского: принц сообщает, что после успешной военной кампании прибывает в Мессину вместе со своим братом доном Хуаном, молодым флорентийским дворянином Клавдио и падуанским синьором Бенедиктом. Леонаато живёт в доме с дочерью Геро и племянницей Беатриче; вестник сообщает, что в сражении отличился Клавдио, а Бенедикт, как всегда, остр и невозмутим.

Уже в первой сцене Шекспир виртуозно представляет нам всех ключевых персонажей через столкновение их речевых манер. Бенедикт и Беатриче обмениваются градом колкостей — это знаменитая «весёлая война» (merry war) умов, дуэль остряков, которые уверяют всех и самих себя, что не верят в любовь и брак. Бенедикт клянётся умереть холостяком, Беатриче заявляет, что хочет муженька «без бороды», на что Бенедикт парирует, что все бородатые мужчины — не мальчики, а безбородые — не мужчины, и потому ни тем, ни другим она не годится в жёны. Их перепалка — не просто развлечение: это защитная маска двух глубоко ранимых людей, которые боятся настоящей близости.

Между тем юный Клавдио с первого взгляда влюбляется в прекрасную и скромную Геро, дочь Леонаато. Дон Педро, благородный принц, решает помочь влюблённому и берёт роль свата на себя. Здесь же появляется и тень: незаконнорождённый брат принца дон Хуан, недавно прощённый после неудавшегося мятежа, откровенно declares себя меланхоликом и злодеем. Он произносит знаменитую самохарактеристику: «Я не могу скрыть, что я есть», — и его слуга Борачио обещает ему план, способный испортить всем радость.

Сватовство на маскараде и первое злодейство

Леонаато устраивает в честь гостей бал-маскарад. Дон Педро, спрятав лицо под маской, заводит разговор с Геро, представляясь Клавдио и добиваясь её расположения от имени друга. Но интрига едва не оборачивается недоразумением: злой язык дона Хуана внушает Клавдио, что принц сватает Геро для себя, и молодой человек переживает горькие минуты ревности и обиженной верности. Когда выясняется правда, Клавдио просит прощения у дона Педро, и помолвка с Геро решена.

На том же балу Бенедикт, тоже в маске, заводит разговор с Беатриче — и та, «не узнав» его, отпускает в адрес Бенедикта серию уничтожающих оценок, называя его «шутом принца», попугаем, которого научили говорить. Бенедикт уязвлён до глубины души и жалуется дону Педро на «язык этой презренной дерзости». Этот эпизод важен: маска позволила Беатриче высказать вслух то, что она, возможно, думает на самом деле, а Бенедикту — ощутить боль от слов, которые в устах «незнакомки» звучат особенно жестоко.

Дон Хуан, не в силах вынести чужого счастья, задумывает сорвать свадьбу. Его подручный Борачио предлагает дерзкий план: пусть Клавдио и дон Педро увидят, как Борачио ночью беседует с Маргаритой, камеристкой Геро, у окна её спальни — и примут её за госпожу. Дон Хуан соглашается, и машина клеветы запущена.

Две «ловушки»: как влюбляют Бенедикта и Беатриче

В ожидании свадьбы компания придумывает развлечение — влюбить друг в друга двух закоренелых насмешников. Шекспир строит здесь одну из самых знаменитых комедийных симметрий в мировой драматургии: сцены-близнецы, в которых Бенедикт и Беатриче по очереди попадают в искусно расставленные сети подслушивания.

Сначала дон Педро, Клавдио и Леонаато разыгрывают спектакль в саду: они громко беседуют, делая вид, что не замечают Бенедикта, спрятавшегося в беседке. Принц рассказывает, что Беатриче безумно влюблена в Бенедикта, но гордость не позволяет ей признаться; она чахнет, пишет ему письма и рвёт их, молит бога о том, чтобы он полюбил её. Бенедикт, подслушав всё это, потрясён: неужели эта язвительная насмешница, чей «язык острее лезвия меча», в самом деле любит его? Он размышляет вслух — и приходит к выводу, что жалость к любящему сердцу и гордость быть избранным такой женщиной не оставляют ему выбора. «Прощай, холостая жизнь!» — решает он и признаётся себе, что любит Беатриче, несмотря на все её язвительные насмешки.

Затем настает черёд Беатриче: Геро и Маргарита ведут точно такой же разговор у окна её спальни, зная, что кузина подслушивает в саду. Они описывают, как Бенедикт без памяти влюблён в Беатриче, но скрывает это за маской презрительного остроумия. Беатриче выходит из укрытия совершенно преображённой и произносит один из самых трогательных сонетоподобных монологов пьесы: «Какое пламя в крови моей бушует! / О Бенедикт! Твоё я вижу сердце — / Взгляни ж и ты на моё… Я укрощу / Свою былую гордость». Её знаменитая финальная строка — «И буду я тебя любить безмерно: / Моё сердце сдаётся — я твоя» — показывает, что под маской насмешницы всё это время скрывалась глубоко чувствующая натура.

Эти сцены — не просто комедийный трюк. Шекспир ставит серьёзный вопрос: откуда рождается любовь? Любопытно, что Бенедикт и Беатриче влюбляются друг в друга только тогда, когда им рассказывают, что их любят. Слово, внушённая идея оказывается сильнее реальности — и это работает как в светлой линии (любовь), так и в тёмной (клевета на Геро). Пьеса демонстрирует почти конструктивистскую мысль: наши чувства и убеждения во многом сотканы из того, что нам говорят другие.

Догбери, Уотч и великое недоразумение

Параллельно романтическим линиям Шекспир разворачивает одну из самых смешных сюжетных линий во всём своём творчестве — историю ночной стражи Мессины во главе с констеблем Догбери (в русских переводах — Кизил, Булавка и др.). Догбери — самодовольный, напыщенный и катастрофически не владеющий языком чиновник. Он постоянно путает слова (его малапропизмы стали нарицательными), поучает стражников «быть достойными людьми» и велит им арестовывать бродяг, но при этом «если задержанный не захочет идти — оставьте его».

Ирония судьбы: именно эта нелепая стража случайно подслушивает ночью разговор Борачио с Конрадом, в котором тот хвастается, как за сто крон помог дону Хуану оклеветать Геро и сорвать завтрашнюю свадьбу. Догбери арестовывает обоих и ведёт их к Леонаато. Но Шекспир выстраивает мучительное недоразумение: Леонаато, занятый приготовлениями к свадьбе, не хочет слушать болтовню констебля, а тот, в свою очередь, не может внятно изложить суть дела и решает допросить пленников позже. Так трагедия оказывается возможной из-за простой человеческой спешки и невнимания — ещё один аргумент в пользу главной темы пьесы о ненадёжности коммуникации.

Кульминация: сцена в церкви

Второй акт третьей части пьесы открывается одной из самых сильных сцен в шекспировском театре вообще — венчанием, обернувшимся публичным унижением. Клавдио, уверенный благодаря наветам дона Хуана, что Геро накануне ночью принимала у своего окна любовника, вместо того чтобы сказать «да» перед алтарём, обвиняет невесту в распутстве. Он оскорбляет её в присутствии отца, священника и всего собрания: «Не трогайте её руки — она недостойна», «Разве она не та, которую мы все знаем?».

Реакция Геро — одно из самых пронзительных мест пьесы. Девушка, чей голос до этого почти не звучал, задаёт лишь короткие, растерянные вопросы: «О боже!», «Не так ли, господин мой?», «Не я ли та, кого вы называли Геро?» — и падает в обморок. Леонаато в отчаянии желает дочери смерти: «Она мертва, убита моим горем!.. Пусть смерть закроет ей глаза — она пришла опозоренной!» В этих словах обнажается трагическая изнанка «весёлой» комедии: для отца позор дочери страшнее её смерти.

Единственный, кто сразу же усомнился в обвинениях, — монах Францисканец. Он проницательно замечает, что поведение Геро не похоже на поведение виновной: «Тысячу раз видел я, как стыд вспыхивает на лице виновной, — но её румянец был румянцем невинности». Священник предлагает гениальный план: объявить, что Геро умерла от потрясения, и спрятать её в монастыре. «Если она невинна, слух о её смерти вызовет всеобщее сострадание, а клеветники будут посрамлены; если же виновна — пусть похороны скроют её позор». К этому плану присоединяется и Беатриче, и Бенедикт.

«Убей Клавдио»: исповедь Бенедикта и вызов

Центральная сцена всей пьесы по силе драматического напряжения — разговор Бенедикта и Беатриче в церкви после ухода остальных. Бенедикт признаётся Беатриче в любви, и она отвечает тем же. Но когда он спрашивает, чем он может ей услужить, Беатриче произносит самую знаменитую и самую страшную реплику комедии: «Убей Клавдио!» (Kill Claudio). Бенедикт в ужасе отказывается: «Как! Я?» — но под давлением Беатриче, её гневного обличения мужской солидарности и клеветников, наконец соглашается вызвать друга на дуэль.

Эта сцена переворачивает всю пьесу. Весёлый остряк, только что потешавший публику, должен выбирать между мужской дружбой, весёлым холостяцким братством и любовью — и он делает выбор в пользу любви и справедливости. Бенедикт произносит: «Довольно! Я буду живым доказательством того, что любовь может изменить меня во всём. Прощай, остроумие и весёлость!» В этот момент комедия на мгновение становится почти трагедией, а персонажи обретают объём и глубину, каких не сыщешь и в иных шекспировских драмах.

Развязка: разоблачение, покаяние и двойная свадьба

Тем временем Догбери наконец доводит дело до конца: на допросе Борачио публично признаётся во всём — и в сговоре с доном Хуаном, и в подмене Геро Маргаритой у окна. Дон Педро и Клавдио осознают, что стали орудием клеветы и погубили невинную девушку. Дон Хуан бежит из Мессины, но его ловят на границе и возвращают под стражу.

Клавдио, раздавленный раскаянием, соглашается на условие Леонаато: совершить публичное покаяние у могилы Геро, повесить на ней эпитафию, а затем жениться на племяннице Леонаато, «как две капли воды похожей на Геро», не видя лица невесты до алтаря. Утренняя сцена у склепа — редкий для шекспировской комедии момент чистой элегической скорби: Клавдио произносит надгробные стихи, прося у Геро прощения и обещая вечно чтить её память.

На второй свадьбе происходит знаменитая сцена раскрытия лица невесты — и она оказывается самой Геро, «воскресшей» из мёртвых. Клавдио потрясён и счастлив. Но Шекспир не был бы Шекспиром, если бы не добавил последнюю комедийную коду: Бенедикт и Беатриче, которые к этому моменту оба уверены в любви друг друга, прилюдно затевают спор и требуют доказательств — писем, случайно найденных в карманах друг у друга (стихи Бенедикта, вынутые из кармана Беатриче, и стихи Беатриче, найденные в кармане Бенедикта). Разоблачённые собственными рукописями, они сдаются: Бенедикт говорит, что берёт Беатриче «из жалости», а та — что уступает «отчасти из сострадания, но больше потому, что клянётся — ты любишь меня до смерти». Их согласие скрепляется танцами: пьеса заканчивается известием о поимке дона Хуана и обещанием Бенедикта самому придумать ему наказание — «придумайте мне наказание в виде танца».

Примечательно, что Бенедикт даёт всем совет, звучащий финальным аккордом пьесы: «Слушайте, принц: я предлагаю тебе жениться; если не можешь найти себе занятия лучше — танцуй!» — то есть бывший холостяк-циник становится проповедником брака и радости жизни.

Система персонажей

Бенедикт и Беатриче — «весёлая война» двух умов

Безусловно, эта пара — сердце пьесы и одна из самых любимых в мировой культуре. Бенедикт — падуанский дворянин, остроумец, циник, «тиран женского пола», как он себя называет. Он умён, храбр, но его остроумие служит ему щитом: за язвительностью скрывается страх быть уязвимым, страх любви как потери свободы и достоинства. Беатриче — сирота, живущая в доме дяди; она независима, остра на язык и не желает принимать уготованную женщине роль покорной невесты. Её знаменитая метафора о мужьях: она хотела бы мужа «из той же глины, что и Адам, но чтобы у него была борода» — то есть взрослого, но… взрослых мужчин с бородой она не уважает, и этот каламбурный круг показывает, что за игрой слов прячется подлинное одиночество.

Их пикировки — шедевры риторического искусства. Но Шекспир показывает, что за словесной дуэлью стоит многолетняя история: Беатриче однажды уже поверила обещаниям Бенедикта — и он, по её словам, «выиграл её сердце фальшивой игрой», то есть обманул её чувства в прошлом. Это объясняет и ярость её насмешек, и глубину её раны. Поэтому финальное сближение пары воспринимается не как комедийный трюк, а как исцеление двух людей, научившихся быть искренними.

Клавдио и Геро — условная любовь и испытание

Вторая пара устроена принципиально иначе. Клавдио — юный герой войны, но его «героизм» сомнителен в любви: он влюбляется через посредника (дон Педро сватает за него Геро), его любовь мгновенна и основана на внешности, а его подозрительность столь же стремительна. Он не задаёт Геро ни одного вопроса, верит доносу врага и устраивает публичную расправу вместо приватного разговора. Многие современные читатели и критики находят Клавдио скорее неприятным персонажем: его покаяние искренне, но его жестокость в церкви не извиняется полностью счастливым финалом.

Геро — почти идеальная невеста эпохи: скромна, молчалива, послушна отцу, она лишена индивидуального голоса — в прямом смысле: её реплики коротки и немногочисленны. Именно её безгласность делает сцену обвинения столь чудовищной: у неё отняли даже возможность защититься, потому что в мире Мессины женская репутация — это всё, что у женщины есть. Однако после «воскресения» Геро обретает голос: она первая заговаривает с Клавдио и первая прощает его. В этом смысле её сюжет — о возвращении себе права говорить.

Дон Педро, дон Хуан, Леонаато

Дон Педро Арагонский — благородный принц, «сваха» обеих пар. Он великодушен, активен, склонен устраивать чужие судьбы — но и он оказывается втянут в клевету и верит дону Хуану, не проверив фактов. Его финальное одиночество (он отказывается от предложения жениться) придаёт образу лёгкую грусть: распорядитель чужого счастья остаётся без собственного.

Дон Хуан — «побочный принц», меланхолик и признанный злодей. В отличие от шекспировских злодеев-интеллектуалов вроде Яго или Ричарда III, дон Хуан не харизматичен и немногословен; его злоба беспричинна и почти механистична: «Если я не могу быть честным человеком, я буду хотя бы злодеем». Он — персонификация зависти к чужому счастью, функция разрушения. Именно его бесцветность делает его особенно жутким: зло в Мессине не нуждается в мотивах.

Леонаато — отец Геро и дядя Беатриче, гостеприимный хозяин и провинциальный вельможа. Его образ двойствен: с одной стороны, он добр и мягок, с другой — именно он произносит страшные слова о том, что желает дочери смерти, и именно его забота о чести семьи оказывается важнее веры в невинность дочери. Его поворот — от обвинителя к защитнику (когда он вызывает Клавдио на дуэль, а потом, остыв, соглашается на план монаха) — показывает обычного человека в необычных обстоятельствах.

Догбери и ночная стража — спасительное недоразумение

Догбери, Кизил, стражники — галерея комических «маленьких людей». Догбери гордится тем, что он «довольно богатый человек», «умеет читать и писать», обладает «двумя несносными платьями» и «стажем» службы. Он требует, чтобы его называли «ослом», когда его оскорбляет Конрад, — не понимая смысла собственных слов. Но при всей своей нелепости именно он выполняет важнейшую нравственную функцию: он отказывается от взятки (в буквальном смысле ему предлагали деньги, и он возмущён), упорно ведёт следствие и в итоге добивается правды. Шекспир показывает, что глупость и честность вполне совместимы — и что порой правда торжествует не благодаря уму, а несмотря на него.

Маргарита и Урсула

Камеристка Маргарита — живой, бойкий персонаж, невольно ставший орудием клеветы: она разговаривала с Борачио у окна, не зная о заговоре. Леонаато позже сурово упрекает её, но монах и сам Бенедикт понимают, что она невиновна. Маргарита — своеобразное «зеркало» Геро: та же женская уязвимость перед мужским судом, но в низшем социальном положении.

Ключевые темы и идеи пьесы

Слух, слухи и ненадёжность восприятия

Центральная тема пьесы вынесена в её заглавие: всё в Мессине происходит «из ничего» — из слов, из подслушанного, из увиденного обмана зрения. Трижды в пьесе персонажи становятся жертвами «noting»: Клавдио и дон Педро обмануты сценой у окна, Бенедикт и Беатриче — подстроенными разговорами, а всё общество — ложным слухом о смерти и воскресении Геро. Шекспир задаёт вопрос: существует ли вообще надёжное знание о другом человеке, если всё, что мы знаем, приходит через посредство чужих глаз и языков? Пьеса отвечает осторожно-оптимистично: ложь и обман тоже могут служить добру (как подстроенное «признание в любви»), но различить добрый и злой обман может только сердце, а не наблюдение.

Честь, репутация и положение женщины

«Ничего» в заглавии резонирует и с темой женской чести: репутация женщины в патриархальном обществе — это всё и ничего одновременно; она создаётся словами и разрушается словами. Обвинение Геро — не частная ссора, а социальная казнь: оскорбление невесты у алтаря означает её гражданскую смерть. Шекспир безжалостно обнажает механизм: мужчинам достаточно видимости (силуэт у окна), чтобы вынести приговор, а женщине недостаточно ничего, кроме собственного тела и прошлого, чтобы его опровергнуть. План монаха с мнимой смертью — горькая ирония: только «умерев», Геро может вернуть себе доброе имя. Эта тема делает пьесу поразительно современной и объясняет, почему многие постановки XX–XXI веков читают «Много шума из ничего» как драму о гендерной несправедливости.

Любовь как притворство и как преображение

Шекспир противопоставляет два типа любви: любовь-вспышку Клавдио (через посредника, по картинке, быстро воспламеняющуюся и быстро гаснущую при малейшем подозрении) и любовь-поединок Бенедикта и Беатриче (выстраданную, замешанную на глубоком знании друг друга и на старых ранах). Показательно, что «настоящая» пара влюбляется через искусственно созданные признания — но Шекспир не обесценивает это: он показывает, что любовь всегда в какой-то мере есть вера в сказанное о любимом. Истинность чувства проверяется не его происхождением, а его последствиями: Бенедикт ради Беатриче готов пожертвовать дружбой и жизнью — и это делает его любовь подлинной.

Маска и подлинное лицо

Мотив маски буквально воплощён в сцене бала и в «воскресении» Геро, которая выходит к алтарю в маске. Метафорически же вся пьеса — о масках: остроумие Бенедикта и Беатриче — маска уязвимости, цинизм дона Хуана — маска обиды, весёлость Мессины — маска общества, живущего по жёстким правилам чести. Финал, где маски снимаются, — это и комедийное узнавание, и философский жест: подлинное лицо человека видно не тогда, когда он говорит, а тогда, когда он действует.

Язык как оружие и как музыка

«Много шума из ничего» — самая «разговорная» из шекспировских комедий: свыше 75 процентов текста написано прозой, и эта проза — высшего качества: каламбуры, парадоксы, остроты, риторические дуэли. Стихами говорят в исключительные моменты — когда Беатриче исповедуется в любви, когда Бенедикт пытается сочинить сонет («я не могу выразить это стихами; я пробовал, но не мог найти ни одного женского имени, подходящего к рифме»), когда Клавдио читает надгробие. Язык в пьесе — это одновременно оружие (остроты ранят), инструмент власти (слово создаёт и разрушает репутации), средство обмана и средство исцеления. Недаром Бенедикт, прежде гордившийся своим красноречием, в финале признаётся, что «мудрость и красноречие оставили меня».

Провинциальный рай и вторжение истории

Мессина — идиллическое, замкнутое пространство, куда война приходит лишь как повод для праздника. Солдаты возвращаются не с поля брани, а на бал. Но дон Хуан приносит с собой подлинную «войну» — войну языков и подозрений. Шекспир показывает хрупкость любого «рая»: достаточно одного недоброго слова, чтобы идиллия обернулась трагедией. Финал восстанавливает порядок, но шрам остаётся: Геро прошла через публичное унижение, Клавдио — через раскаяние, Бенедикт и Беатриче — через отказ от защитных масок.

Практические выводы: чему учит пьеса современного читателя

Несмотря на то что «Много шума из ничего» — комедия XVI века, она предлагает удивительно прикладные уроки о коммуникации и человеческих отношениях:

• Не верьте слухам без проверки. Трагедия пьесы происходит потому, что Клавдио поверил навету, не поговорив с Геро. В эпоху социальных сетей, когда репутация человека уничтожается одним вирусным постом, этот урок звучит острее, чем когда-либо: прежде чем судить, спросите самого человека.
• Репутация — хрупкий конструкт. Шекспир показывает, как легко «ничто» (слух, силуэт у окна) разрушает жизнь. Это предостережение и тем, кто судит, и тем, чья честь зависит от чужих мнений: нельзя строить самоуважение исключительно на внешнем одобрении.
• Остроумие может быть защитной стеной. Бенедикт и Беатриче годами прятались за колкостями, едва не упустив своё счастье. Пьеса мягко напоминает: ирония — прекрасный инструмент, но не стоит путать её с искренностью.
• Иногда «ложь во спасение» работает. Подстроенные признания в любви привели к счастью, а «правда» дона Хуана — к позору. Критерий — не в истинности слов, а в их намерении и последствиях. Это тонкая этическая мысль, которую Шекспир оставляет на суд читателя.
• Честный простак полезнее умного циника. Догбери смешон, но именно его упорство спасает правду. Компетентность важна, но добросовестность важнее.
• Любовь требует действия, а не только слов. Бенедикт доказывает своё чувство готовностью пойти против друга ради справедливости. Настоящая любовь проверяется поступками в трудную минуту.

Сценическая и кинематографическая судьба

Пьеса не сходит со сцены с момента постановки: её играли в «Глобусе» при жизни Шекспира, в XVII–XVIII веках она шла в адаптациях, а в XIX веке пары Бенедикт/Беатриче исполняли величайшие актёры эпохи. В XX–XXI веках «Много шума из ничего» стало одной из самых экранизируемых шекспировских комедий: достаточно вспомнить фильм Кеннета Браны 1993 года с ним самим и Эммой Томпсон в ролях Бенедикта и Беатриче (и Киану Ривзом — дон Хуан), где солнечная Тоскана стала визуальным воплощением мессинской идиллии; телевизионную версию 2011 года с Дэвидом Теннантом и Кэтрин Тейт, переносящую действие в наши дни; постановки Национального театра и «Глобуса». Каждая эпоха находит в пьесе своё: кто-то — лёгкую романтическую комедию, кто-то — жёсткую драму о мизогинии и суде общества над женщиной, кто-то — трагикомедию о слове, которое убивает и воскрешает.

Пара Бенедикт и Беатриче породила целую культурную традицию — тип «враждующих возлюбленных» (от англ. enemies to lovers), который живёт в бесчисленных романах, фильмах и сериалах. Их словесные дуэли цитируют, их монологи разыгрывают в актёрских школах, а фраза «Убей Клавдио» стала мемом и предметом феминистских прочтений: Беатриче — одна из первых в европейской драме женщин, которая требует мести за поруганную сестру и не находит никого, кто сделал бы это за неё, кроме человека, который её любит.

Почему пьесу стоит прочитать сегодня

«Много шума из ничего» — это комедия, которая умнее большинства трагедий. В ней Шекспир, ещё не написавший «Гамлета», уже исследует главные гамлетовские темы: разрыв между видимостью и сущностью, отравляющую силу слова, невозможность достоверно знать другого человека. Но он решает их не через мрак, а через смех, танец и две пары, стоящие у алтаря.

Эта пьеса учит нас тому, что репутация — дым, что остроумие — не синоним ума, что скромное молчание может скрывать сталь, а громкие слова — пустоту; что общество, живущее сплетнями, однажды съест собственного ребёнка; и что любовь стоит того, чтобы снять маску, даже если под ней окажется твоё настоящее, незащищённое лицо. Прочитайте её — желательно в хорошем переводе (классическими считаются переводы Т. Л. Щепкиной-Куперник и П. И. Вейнберга), — и вы обнаружите, что Мессина Шекспира подозрительно похожа на ленту ваших социальных сетей: те же маски, те же сплетни, та же «весёлая война» острот — и та же надежда, что за шумом из ничего всё-таки можно расслышать настоящее.

Заключение

«Много шума из ничего» занимает уникальное место в наследии Шекспира: это комедия без внешнего комического механизма — без переодеваний, близнецов и волшебства. Весь её сюжет двигает человеческая речь: ложь и правда, остроумие и глупость, клевета и признание. Пьеса демонстрирует верховное мастерство драматурга в построении симметричных сцен, в создании живых, противоречивых характеров и в соединении лёгкого смеха с глубокой горечью. Бенедикт и Беатриче остались самыми узнаваемыми влюблёнными мирового театра, сцена в церкви — одной из самых сильных сцен унижения невинности, а Догбери — вечным памятником человеческой самодовольной глупости, которая, однако же, способна послужить правде. Это произведение — одновременно блестящее развлечение и серьёзное размышление о том, как слова делают нас людьми и как слова же нас разрушают. И в этом двойном качестве «Много шума из ничего» переживёт ещё не одно столетие — шум вокруг него никогда не стихнет.