Вольтер «Микромегас»: краткое содержание и анализ философской повести

«Микромегас» (полное название — «Микромегас. Философская повесть») — одно из самых изящных и остроумных произведений Франсуа-Мари Аруэ, вошедшего в историю под псевдонимом Вольтер. Написанное, по разным сведениям, между 1738 и 1750 годами и опубликованное в 1752 году, это небольшое сочинение стало одним из первых образцов европейской философской фантастики и одним из самых точных литературных выражений духа Просвещения. Внешне это — сказка о двух инопланетных великанах, посетивших Землю; по существу же — беспощадный и весёлый трактат о пределах познания, о тщеславии человеческих притязаний, о терпимости и о том, как полезно иногда взглянуть на себя со стороны — с расстояния, с которого все наши войны, споры и амбиции выглядят вознёй атомов в грязной луже.

В этой статье мы подробно перескажем сюжет повести по главам, разберём её ключевые идеи, историко-философский контекст, художественные приёмы и сделаем практические выводы, которые современный читатель может извлечь из текста, написанного почти три столетия назад.

Исторический и философский контекст создания

Чтобы понять «Микромегаса», нужно помнить, в какую эпоху он возник. Первая половина XVIII века — время, когда европейская мысль переживала головокружительный подъём. Ньютон опубликовал «Начала», открыв закон всемирного тяготения; телескопы расширили границы наблюдаемой Вселенной до немыслимых ранее масштабов; микроскопы Левенгука обнаружили, что капля воды кишит живыми существами. Человек внезапно оказался «зажат» между двумя бесконечностями — космической и микрокосмической. Знаменитые «Мысли» Блеза Паскаля с их образом человека как «мыслящего тростника» между двумя безднами были свежи в памяти образованной публики.

Вольтер был одним из главных популяризаторов ньютоновской физики во Франции: его «Философские письма» (1734) и «Основы философии Ньютона» (1738, написанные при участии Эмили дю Шатле) подготовили почву для нового, научного мировоззрения. В Берлине, при дворе Фридриха II, где Вольтер находился в начале 1750-х годов, он и доводит до блеска замысел «Микромегаса». Замысел, вероятно, возник ещё в Сире, в кругу дискуссий с маркизой дю Шатле о природе материи, мысли, пространства и бесконечности.

Важно и литературное окружение книги. Вольтер опирается на традицию фантастических путешествий — от Лукиана и Сирано де Бержерака («Иной свет, или Государства и империи Луны») до Джонатана Свифта с его «Путешествиями Гулливера» (1726). Свифтовская игра масштабами (лилипуты и великаны) прямо предвосхищает вольтеровскую, но Вольтер идёт дальше: его цель не столько сатира на конкретные политические институты, сколько метафизическая ирония — демонстрация относительности всех человеческих претензий на истину в последней инстанции. При этом повесть полна и острых выпадов против реальных современников: под именем сириусского муфтия выведен парижский духовник Людовика XV, под экспедицией на корабле — реальная французская научная экспедиция Мопертюи в Лапландию (1736–1737), измерявшая длину градуса меридиана для доказательства ньютоновского сплюснутости Земли у полюсов.

Глава первая. Житель Сириуса по имени Микромегас

Повесть открывается описанием героя. На одной из планет, вращающихся вокруг звезды Сириус, жил некий юноша по имени Микромегас — имя, которое Вольтер прозрачно расшифровывает: «малый-великан» (от греческих корней «микрос» — малый и «мегас» — большой). По меркам родной планеты он был настоящим гением: его рост составлял восемь льё, то есть около двадцати пяти километров в пересчёте на привычные нам меры. Геометры Сириуса — а там были свои геометры — могли бы вычислить всё о его теле, а читателю предлагается оценить хотя бы его нос: окружность носа героя равнялась шести с лишним футам.

Уже в первой главе Вольтер разворачивает свой фирменный приём — доведение научного описания до гротеска. Он педантично, почти с протокольной точностью перечисляет анатомические подробности великана, создавая комический эффект серьёзного тона, применённого к абсурдному предмету. Эта псевдонаучная интонация будет сопровождать всю повесть.

Микромегас был не только огромен, но и блестяще образован. Юноша обладал острым умом и успел изучить почти всё, что было известно в его эпоху, а затем начал изобретать сам. Он написал весьма остроумную книгу о насекомых, которых невооружённый глаз обитателей Сириуса не различал. Однако местный муфтий Сириуса — лицо, облечённое духовной властью, — усмотрел в этой книге «сомнительные предложения, дурные, дерзкие, еретические, пахнущие ересью» и объявил её еретической: ведь в ней утверждалось, среди прочего, что форма улитки не совпадает с формой блохи. Микромегас защищался изящно и убедительно, но был вынужден покинуть двор на восемьсот лет — таков срок его изгнания.

В этой сцене Вольтер наносит прямой удар по нетерпимости церковной цензуры: абсурдность обвинения (различие форм улитки и блохи объявлено ересью) делает смешным сам принцип преследования за философские мнения. Муфтий Сириуса — двойник парижского духовника, который требовал от Вольтера отречения от «опасных» идей. Изгнание героя, однако, оборачивается благом: он решает посвятить годы странствий «совершенствованию своего ума» и отправляется в путешествие по Вселенной.

Глава вторая. Беседа жителя Сириуса с жителем Сатурна

Первой остановкой Микромегаса становится Сатурн. Несмотря на всю его привычку к разнообразию, герой поражён малостью этой планеты и её обитателей — по сравнению с Сириусом они кажутся ему почти атомами. Здесь он знакомится с секретарём Сатурнианской академии — существом примерно двухкилометрового роста, то есть, по меркам Микромегаса, карликом, но по нашим — колоссом. Между ними завязывается дружба, и начинаются философские разговоры, составляющие идейное сердце повести.

Сатурнианец жалуется на несовершенство своей природы: у него всего лишь семьдесят два органа чувств, тогда как у сириусца их около тысячи трёхсот. Срок жизни обитателя Сатурна — пятнадцать тысяч лет, что он считает почти мгновением, и он завидует долголетию нового друга. Микромегас в ответ объясняет, что и его жизнь, длящаяся сотни раз дольше, всё равно прискорбно коротка: существа, наделённые разумом, повсюду во Вселенной страдают от одного и того же — быстротечности бытия и ненасытности познания.

Особенно выразителен эпизод о материи. Сатурнианец спрашивает, из чего состоит дух Микромегаса. Тот перечисляет: эфир, ветер, свет, огонь… — и признаётся, что знает об этом не больше собеседника. Обитатель Сатурна, в свою очередь, сообщает, что их философы насчитывают во Вселенной тридцать видов бытия (субстанций), а сам он знает только протяжение и непроницаемость. Микромегас поражается: сириусские учёные насчитывают триста таких видов и за свою долгую жизнь он убедился, что число их бесконечно.

Этот диалог — ключевая философская миниатюра о бесконечности познания. Вольтер показывает: как бы ни были велики наши знания, они всегда ничтожны перед многообразием Вселенной. Даже сверхразумное существо с тысячью тремястами органами чувств вынуждено признать ограниченность своего знания. Здесь Вольтер спорит и с догматизмом схоластики, претендовавшей на полную систему мироздания, и с оптимистичным рационализмом Лейбница, и с пессимизмом Паскаля: истина — в смиренной, но деятельной скромности разума.

Друзья решают путешествовать вместе. Микромегас снабжает спутника провизией и — поскольку у того нет крыльев — берёт его на ладонь. Они пересекают пространство от Сатурна к Юпитеру, затем к Марсу, и, наконец, приближаются к Земле. Вольтер с наслаждением описывает, как ничтожны расстояния между орбитами планет для таких путников: земной шар кажется им крошечной капелькой, и они едва не проглядывают его.

Глава третья. Путешествие двух обитателей иных миров

Наши философы опускаются на Землю и попадают… в Балтийское море, между Финляндией и Швецией — прямо в разгар северных льдов. Вольтер едко замечает, что сатурнианец едва не утонул: его мизинец почти достиг дна, а голова с трудом показалась над водой. Великаны осторожно выбираются на сушу и начинают обследовать планету.

Первое впечатление обманчиво: Земля кажется им необитаемой. Микромегас, человек наблюдательный, замечает лишь ничтожные атомы, едва различимые под его взором. Он высказывает гипотезу, что на этой планете, должно быть, нет живых существ, — а если и есть, то они лишены разума. Сатурнианец соглашается: ему тоже не удаётся различить ничего одушевлённого.

И тут начинается одна из самых знаменитых сцен мировой литературы. Сначала друзья обнаруживают кита — и принимают его за самое крупное существо на планете. Сатурнианец, обладавший ловкими руками (в отличие от своего друга), поднимает кита и кладёт его себе на ноготь большого пальца, как моряки кладут на ладонь пойманную рыбу: «Вот, — говорит он, — животное этой планеты». Затем на горизонте появляется корабль — судно, возвращающееся из экспедиции к Северному полюсу, с философами, измерившими дугу меридиана. Великаны, вооружившись своими микроскопами (у сириусца линза микроскопа была диаметром в сто шестьдесят футов), замечают наконец людей.

Вольтер не упускает случая уколоть современников: он прямо называет среди участников экспедиции «господина Мопертюи» — реального учёного, возглавлявшего лапландскую экспедицию Французской академии наук, к которому Вольтер питал смешанные чувства уважения и насмешки. Тем самым фантастическая сказка намеренно «прошита» реальными научными событиями: читатель должен ощутить, что великаны наблюдают не вымышленных человечков, а настоящих, гордящихся своими измерениями учёных.

Глава четвёртая. Опыты над тем, что происходит в мире людей

Эта глава — вершина комического искусства Вольтера. Великаны обсуждают, одушевлены ли замеченные ими крошечные существа. Сатурнианец склоняется к тому, что это просто движущиеся атомы, не заслуживающие внимания. Микромегас возражает: движения этих существ слишком правильны и осмысленны. Он бережно зачерпывает водой из моря корабль с его командой и перекладывает на свою ладонь, стараясь не раздавить.

Далее следует эпизод, ставший хрестоматийным. Капеллан корабля — человек, знавший наизусть множество молитв, — начинает читать экзорцизмы, полагая, что его захватил демон. Микромегас, у которого был исключительно тонкий слух и острое зрение, разбирает слова и догадывается: эти существа одушевлены и обладают речью. Он искренне изумлён: как могут быть связаны столь микроскопический размер и наличие души, разума, речи!

Чтобы услышать людей, сириусец придумывает остроумное приспособление: он вставляет в зубы зубочистку, заострённый конец которой достигает корабля, и через неё, как через рупор, слышит звуки их голосов. Но беда в том, что понять язык он не может сразу: ни он, ни его спутник не знают ни одного из земных языков. И тогда — внимание, это шедевр вольтеровской иронии — гигант начинает с ними беседовать на всех известных ему языках: по-латински, по-гречески, по-еврейски, по-халдейски, по-арабски, по-сирийски, по-персидски, по-индийски… Люди молчат: никто не понимает ни слова. Наконец, один из офицеров, знавший немного по-итальянски, отвечает — и контакт установлен.

Вольтер не удерживается от сарказма по поводу лингвистической гордыни и схоластической учёности: корабельный капеллан и часть команды знали наизусть множество древних языков, но не могли связать на них двух слов в живой беседе — мёртвая книжная учёность оказывается бесполезной даже в момент первой в истории (в художественном смысле) встречи с внеземным разумом.

Дальнейший разговор посвящён взаимному измерению. Микромегас узнаёт, что корабль плыл к полюсу, чтобы измерить степень меридиана, — и это кажется ему столь же бессмысленным, как и вся человеческая наука, ибо для него очевидно то, что земляне пытаются установить с огромным трудом. Люди, в свою очередь, узнают, что их собеседник — житель другой планеты. Ужас и восторг экипажа передан с тонким юмором: одни падают ниц, другие бормочут заклинания, третьи записывают всё происходящее в путевой журнал.

Глава пятая. Опыты и рассуждения великана

Диалог Микромегаса с землянами развивается в русло философской беседы. Сириусец спрашивает, сколько у людей органов чувств. Те отвечают: семьдесят два (и жалуются на малость). Он интересуется, сколько лет длится их жизнь. Ответ приводит его в ужасное смущение: несколько десятков лет. «Вы живёте одно мгновение!» — восклицает Микромегас. Люди отвечают, что и сами это знают, и что при этом умудряются ненавидеть, воевать, убивать друг друга из-за клочка грязи, из-за споров о словах, из-за честолюбия.

Здесь звучит главный антивоенный и антропологический пафос повести. Микромегас приходит в ярость: он едва не наступает на корабль, желая раздавить «гнездо убийц», и только осторожность его спутника спасает людей. Сириусец произносит знаменитые слова о том, что если бы ему когда-нибудь довелось увидеть придворных и полководцев, затевающих войны ради прихоти тирана, он без колебаний растоптал бы этих «жалких гордецов». Люди объясняют, что война для них — ремесло, и что многие из них даже не знают, из-за чего воюют: «Вопрос идёт о куске грязи величиной с вашу пятку, и не о том, чтобы хоть один из миллиона людей, дерущихся за него, получил с него хоть одну соломинку».

Эта фраза — прямой выпад против современных Вольтеру войн (войны за Австрийское наследство, столкновения колониальных держав), в которых гибли сотни тысяч людей ради интересов монархов и клочков территории. С точки зрения космического разума, война есть безумие в квадрате: микроскопические существа убивают друг друга ради микроскопического пространства, которое не принесёт пользы никому из них.

Микромегас, однако, быстро остывает и обращается к другому вопросу — о природе человеческой души. Он спрашивает, что такое их душа и как они её познают. Земляне в смущении признаются, что не знают этого. Тогда философ с Сириуса интересуется, что думают их мудрецы. И тут Вольтер устраивает великолепный парад человеческой самоуверенности: на вопрос о природе материи и духа люди цитируют Аристотеля, Декарта, Мальбранша, Лейбница, Локка — каждый на свой лад. Говорит Аристотелианец в форме силлогизмов, говорит картезианец о «врождённых идеях» и о том, что душа всегда мыслит, говорит мальбраншист о видении всего в Боге, говорит лейбницианец о предустановленной гармонии, говорит локкианец, скромно замечая, что мы не знаем, может ли материя мыслеть. Каждый спорит с каждым; все уверяют, что владеют истиной, и все при этом не могут объяснить ни того, что такое их собственная душа, ни того, как они думают.

Микромегас слушает этот шум и поражается не столько разногласиям людей, сколько их уверенности: существа, живущие мгновение, знающие о себе столь мало, спорят о вечных вопросах с такой же страстью, как боги. Сириусец произносит сентенцию, которую можно считать девизом всей повести: человек создан для того, чтобы удивляться, но не для того, чтобы догматизировать. И добавляет: знай люди всё — они были бы несчастны, ибо лишились бы главного двигателя жизни; не знай ничего — были бы животными; удел разумного существа — вечное приближение к истине, а не обладание ею.

Глава шестая и седьмая. О том, что произошло с людьми, обладающими разумом

Финальные главы строятся вокруг двух эпизодов, каждый из которых несёт отдельную философскую нагрузку.

Первый эпизод — измерение людей. Микромегас, желая проверить точность человеческой геометрии, предлагает землянам измерить его спутника-сатурнианца. Философы с корабля принимаются за дело с помощью секстантов и теодолитов и вычисляют рост сатурнианца с поразительной точностью — до нескольких футов. Великаны изумлены: эти атомы обладают наукой, способны измерять то, что несоизмеримо с ними! Вольтер здесь отдаёт должное человеческому разуму: при всей его малости, он способен к точному знанию, и математика — язык, на котором говорят все разумные существа Вселенной. Скепсис Вольтера направлен не против науки как таковой, а против метафизических систем, претендующих объяснить всё и сразу.

Второй эпизод — обещанная книга. Восхищённый способностями людей и пожалев их невежество, Микромегас обещает написать для них философскую книгу, в которой «будет всё» — конечная цель всех их поисков. Он тут же принимается за дело: вместо бумаги ему служит листок бумаги из его записной книжки (по другим переводам — он пишет на обрезке ногтя своего спутника), вместо пера — зубочистка. Книга написана мельчайшим почерком. Люди с восторгом принимают дар и везут его в Париж, в Академию наук.

И вот — финальный поворот, одна из самых знаменитых концовок в литературе: когда книгу открывают, все страницы оказываются белыми. «Ба! — говорят философы. — Это книга, которой мы ждали; великий Микромегас научил нас, что всё, что мы можем знать о сущности вещей, — это ничто». Секретарь Академии пишет на этом месте трактат: страниц в книге нет, зато есть комментарии. Вольтер венчает свою повесть двойной иронией: во-первых, высшее знание о метафизических предметах равно незнанию (книга пуста, потому что написать «всё» в человеческих понятиях невозможно); во-вторых, человеческая учёная братия не способна признать своё неведение даже перед лицом пустой книги — она немедленно начинает комментировать пустоту, превращая молчание Вселенной в повод для новых томов.

Ключевые идеи и концепции повести

1. Перспективизм и относительность всех суждений

Главный метод «Микромегаса» — смена масштаба. Одно и то же существо оказывается гигантом для землян и пылинкой для сириусца; одна и та же продолжительность жизни — вечность для мухи и миг для человека; одна и та же книга — пустая для академиков и полная для того, кто умеет читать. Вольтер проводит мысль, близкую к будущему философскому релятивизму: всякое суждение относительно точки зрения судящего. Люди склонны считать себя центром мироздания и мерилом всех вещей — повесть последовательно разрушает этот антропоцентризм, не впадая, однако, в мизантропию: человечность сохраняется в способности удивляться, измерять и смеяться.

2. Критика метафизического догматизма

Парад философских систем в пятой главе — это конспект всей истории новоевропейской метафизики, высмеянной из космоса. Аристотелевская схоластика, картезианство, мальбраншизм, лейбницианство, локкианский эмпиризм — все они спорят о природе души и материи, не зная ни того, ни другого. Вольтер, будучи последователем Ньютона и Локка, симпатизирует скромному эмпирику, который признаёт: «мы не знаем, может ли материя мыслеть». Но и его позиция — не истина, а честное незнание. Практический вывод: спорить можно только о том, что поддается опыту и измерению; обо всём остальном разум должен молчать или иронизировать.

3. Антивоенный пафос и идея терпимости

Гнев Микромегаса при известии о войнах — эмоциональный центр повести. Вольтер, который всю жизнь воевал пером против религиозной нетерпимости (вспомним его позднейшие кампании за Каласа и Сирвена), здесь формулирует базовый тезис: с точки зрения разума война — преступное безумие, а религиозные распри из-за «формы улитки и блохи» — верх глупости. Изгнание героя за философские взгляды, спор муфтиев Сириуса и земных духовников — всё это вариации на тему: нетерпимость порождается уверенностью в обладании абсолютной истиной.

4. Бесконечность миров и единство разума

Вольтер принимает модную в его эпоху идею множественности обитаемых миров (восходящую к Фонтенелю с его «Беседами о множественности миров», 1686). Но у него эта идея служит не столько популяризации астрономии, сколько демонстрации единства разума во Вселенной: сириусец, сатурнианец и человек одинаково смертны, одинаково ограничены в познании, одинаково жаждут знания. Различия в размере, числе органов чувств и долголетии не отменяют общности судеб разумных существ. Разум — универсален; его ограниченность — тоже универсальна.

5. Ирония как метод философии

«Микромегас» — учебник того, как можно говорить о серьёзнейших предметах, не впадая ни в пафос, ни в уныние. Вольтеровская ирония не разрушает смысл, а защищает его: смех над человеческой гордыней есть признание достоинства человека, способного смеяться над собой. Финальная сцена с пустой книгой — одновременно и насмешка над Академией, и подлинно философский жест: высшая мудрость есть знание границ собственного знания.

Художественные особенности и стиль

• Псевдонаучная точность. Вольтер намеренно перегружает текст цифрами: восемь льё роста, тысяча триста органов чувств, тридцать и триста видов субстанций, сто шестьдесят футов диаметра линзы. Точные, но абсурдные цифры создают эффект комической достоверности — читатель «верит» измерениям, которые невозможно проверить.
• Сказовая интонация восточной сказки. Повествование начинается почти как «Тысяча и одна ночь»: «На одной из планет Сириуса жил…» Это придаёт философскому трактату лёгкость и маскирует его опасное содержание — недаром книга вышла анонимно и с ложным местом издания («Лондон», хотя печаталась в Берлине).
• Диалог как основной способ изложения. Большая часть повести — разговоры: сириусца с сатурнианцем, великанов с людьми, людей между собой. Философия подаётся не в форме трактата, а в форме живого, часто комичного обмена репликами — это платоническая традиция, перенесённая в XVIII век.
• Двойное остранение. Приём, который позже назовут остранением, работает в обе стороны: великаны смотрят на людей как на насекомых, а читатель смотрит на великанов как на людей. В результате человеческая природа обнажается: наши гордость, споры и войны видны одновременно «сверху» (глазами сириусца) и «снизу» (глазами читателя, отождествляющего себя с землянами).
• Лаконизм. Вся повесть занимает немногим более двадцати страниц. Ни одна сцена не повторяется, каждая несёт отдельную идею. Это образец вольтеровской экономии: «секрет быть скучным — говорить всё» — шутит он в другом месте, и в «Микромегасе» говорит ровно столько, сколько нужно.

Сравнение с «Путешествиями Гулливера» и место в истории фантастики

Сопоставление со Свифтом напрашивается само. Оба автора играют масштабами тел, оба используют фантастическое путешествие как рамку для сатиры. Но различие принципиально. Свифт — пессимист и мизантроп: его Гулливер к финалу возненавидит человечество и будет искать общества лошадей. Вольтер — оптимист просветительского толка: его великан не презирает людей, а изумляется им, жалеет их и даже пытается одарить. Сатира Свифта бичует конкретные пороки английского общества и природы вообще; сатира Вольтера направлена не на людей как таковых, а на человеческую гордыню — на претензию малых существ знать всё.

«Микромегас» занимает почётное место в истории научной фантастики: это, вероятно, первое произведение, где инопланетяне описаны не как аллегория земных пороков, а как реальные собеседники человека, с собственной биологией, наукой и историей. Вольтер первым поставил вопрос о контакте цивилизаций разного масштаба и о трудностях взаимопонимания — темы, ставшие магистральными для фантастики XX века. Можно проследить прямую линию от «Микромегаса» к Уэллсу («Война миров» — тоже встреча с иным разумом, только без вольтеровской доброты), к Станиславу Лему («Солярис» — проблема принципиальной непознаваемости чужого разума) и к современной научной фантастике о первом контакте.

Практические выводы для современного читателя

1. Помните о масштабе. Большинство наших тревог, амбиций и конфликтов — «клочок грязи величиной с пятку». Регулярный мысленный «взгляд с Сириуса» — упражнение, которое Вольтер проделывает за нас, — помогает отделить существенное от суетного и сохранить душевное равновесие.
2. Сомневайтесь в догмах, но не в методе. Вольтер высмеивает не знание, а претензию на полное знание. Наука (измерение меридиана, геометрия) получает в повести высокую оценку; метафизические системы — разоблачаются. В современном мире информационных пузырей и «единственно верных» идеологий этот урок звучит как никогда актуально.
3. Не воюйте из-за определений. Люди в повести режут друг друга из-за клочка земли и из-за разногласий о словах. Вольтеровский призыв к терпимости — не абстрактный гуманизм, а практическая программа выживания.
4. Цените способность удивляться. «Человек создан для того, чтобы удивляться». Любопытство — единственный ресурс, делающий нашу краткую жизнь осмысленной; тот, кто перестал удивляться, уже мёртв духовно.
5. Смейтесь над собой первыми. Юмор — прививка от фанатизма. Кто способен увидеть себя атомом на ногте великана, тот не станет ни тираном, ни рабом.
6. Пустая книга — не провал, а приглашение. Финал повести можно читать и пессимистически (знать нечего), и бодро: белая книга — это пространство для собственных размышлений. Вольтер оставляет нас не с ответами, а с правильно поставленными вопросами.

Рецепция и значение произведения

«Микромегас» был опубликован анонимно и немедленно разошёлся по Европе: только за 1752 год вышло не менее шести изданий на французском языке, вскоре последовали переводы на английский, немецкий, голландский, итальянский. Критики-современники спорили, кто автор: называли Мопертюи (из-за лапландской сцены), Ла Метри (его «История г. Жалло» вышла в том же году с перепечаткой повести), даже самого Фридриха II. Вольтер, как всегда, и признавал, и отрекался от авторства — обычная его тактика.

Для русской культуры повесть имеет особое значение: она была одним из первых западноевропейских фантастических текстов, переведённых на русский язык (переводы появлялись уже в конце XVIII века, в том числе у Фонвизина — вольный перевод эпизода с «белой книгой»), а Радищев и Пушкин высоко ценили вольтеровскую иронию. Традиция русской философской сатиры — от Салтыкова-Щедрина до Булгакова — во многом питается этим вольтеровским умением соединять смех с мыслью.

В философском отношении «Микромегас» — квинтэссенция вольтеровского мировоззрения, предваряющая более поздние и более мрачные шедевры: «Кандида» (1759) и «Простодушного» (1767). Если в «Кандиде» вопрос о разумности мироздания поставлен трагически (после Лиссабонского землетрясения), то в «Микромегасе» он решён легко и почти весело: мир непознаваем до конца, человек мал и смертен, война и фанатизм абсурдны — но разум, юмор и терпимость позволяют жить достойно даже на пылинке, затерянной между двумя бесконечностями.

Заключение

«Микромегас» — это повесть о том, что величие измеряется не ростом. Сириусский гигант с тысячью тремястами органами чувств знает о мире ненамного больше, чем капитан корабля с семьюдесятью двумя чувствами и несколькими десятками лет жизни. Оба они — пассажиры одной и той же Вселенной, оба смертны, оба жаждут понимания, оба способны на дружбу поверх всех различий в размере, возрасте и числе чувств. В этом гуманистическом послании — непреходящая ценность маленькой книги Вольтера.

Прочитанная сегодня, повесть поражает своей современностью: проблемы космического масштаба человеческих амбиций, войны за ресурсы и за слова, самонадеянности экспертов и пустоты «окончательных ответов» никуда не исчезли. Вольтер предлагает лекарство, проверенное тремя веками: скептический ум, доброе сердце и спасительный смех. Белая страница в конце его книги — не издёвка над читателем, а подарок: писать на ней предстоит нам самим.