Макс и Мориц Вильгельма Буша: пересказ, анализ и значение книги
Есть книги, которые читают в детстве и забывают, а есть книги, которые читают в детстве — и потом всю жизнь обнаруживают в них слои, о которых не подозревали. «Макс и Мориц» Вильгельма Буша — из второй категории. Опубликованная в 1865 году история о семи проделках двух маленьких негодяев выглядит как немудрёная детская книжка в картинках с забавными стихами. Но за полтора столетия вокруг неё успели сломать немало копий: педагоги спорили, можно ли давать такое детям, литературоведы искали в ней сатиру на бюргерскую Германию, а историки комикса единодушно признали её прабабушкой всего жанра. В этой статье мы подробно перескажем сюжет всех семи проделок, разберём замысел автора, художественную форму, философский и педагогический подтекст, а также проследим огромное культурное влияние книги — от американских комиксов до немецких идиом, которые живут в языке до сих пор.
Вильгельм Буш: портрет художника в эпоху перемены
Генрих Кристиан Вильгельм Буш родился 15 апреля 1832 года в маленьком селе Виддензаль под Ганновером в семье лавочника. Детство его прошло среди деревенских нравов, крестьянской речи, ярмарочного балагана и сельского юмора — всё это позже щедро польётся со страниц его книжек. Учился он неровно: сначала в Дюссельдорфской академии художеств, потом в Антверпене и Мюнхене. Именно Мюнхен станет его творческой родиной: там молодой художник попадёт в орбиту издателя Каспара Брауна и начнёт рисовать для его знаменитых «Мюнхенских иллюстрированных листов» (Münchener Bilderbogen) — дешёвых популярных изданий для народа, своего рода предшественников газетных комиксов.
Буш был человеком сложным и противоречивым. Он никогда не был женат, страдал от приступов меланхолии и религиозных сомнений, много лет прожил в доме своей сестры, был заядлым курильщиком и любителем вина. Его ранние стихи и рассказы полны горечи и иронии по поводу человеческого рода вообще. Он увлекался философией Шопенгауэра, и его взгляд на мир — трезвый, скептический, местами откровенно мрачный — удивительным образом сочетается с внешним легкомыслием его самых знаменитых работ. Буш умер в 1908 году, оставив после себя десятки книжек с картинками, тысячи рисунков и стихов — и бессмертных Макса и Морица.
Важно понимать контекст: Германия 1860-х годов — это страна накануне объединения, с патриархальным деревенским и мещанским укладом, где царит идеал «бидермейера»: уютный дом, строгий порядок, религиозная мораль, чёткая иерархия взрослых и детей. Детская литература того времени почти без исключения назидательна: ребёнку показывают образцы добродетели и порока и недвусмысленно объясняют, что хорошо, а что плохо. Буш формально играет по этим правилам — но доводит их до такого гротеска, что назидательность оборачивается чёрной комедией.
История создания и издания
«Макс и Мориц» вышли в свет в октябре 1865 года в мюнхенском издательстве Каспара Брауна как один из «Bildergeschichten» — историй в картинках. Буш создал текст и иллюстрации одновременно: они неразделимы, стихотворная строка рождается из рисунка, а рисунок — из строки. Книга имела успех не мгновенный: первые тиражи расходились медленно, и лишь к 1870-м годам «Макс и Мориц» стали бестселлером. К началу XX века книга была переведена на десятки языков и разошлась миллионами экземпляров, став одной из самых читаемых немецких книг всех времён.
Любопытный юридический факт: по контракту с Брауном Буш получил за книгу единовременный гонорар и не участвовал в дальнейших прибылях, хотя именно она сделала состояние издателя. Этот эпизод хорошо иллюстрирует положение художника-иллюстратора в XIX веке — ремесленника, продающего свой труд оптом, а не автора в современном смысле.
Форма: стихотворный комикс до рождения комикса
Книга написана так называемым «книттельферзом» (Knittelvers) — старинным немецким стихом с парной рифмовкой и нарочито грубоватым, «народным» ритмом, восходящим к XVI веку, к творчеству Ганса Сакса. Буш использует его блестяще: четырёхстопный размер с чёткой ударной парой рифм создаёт ощущение частушки, балаганного прибаутки, уличной песенки. Именно эта форма позволяет рассказчику сохранять интонацию добродушного деревенского сказителя, который с хитрой ухмылкой сообщает о самых чудовищных вещах.
Структура книги железно организована: короткое стихотворное вступление, представляющее героев, затем семь «проделок» (Streiche), каждая из которых начинается с канонического зачина «Но однажды…» и заканчивается издевательской песенкой мальчишек, затем — эпилог с расплатой. Каждая проделка — это замкнутый сюжет-анекдот с экспозицией, кульминацией и пуантом, и этот повторяющийся модульный принцип позже станет базовым для газетного комикса-стрипа.
Начинается книга знаменитыми строками, которые в Германии знает наизусть каждый: «Ах, чего только ни услышишь и ни прочтёшь о злых детях!.. Например, о Максе и Морице, которые, вместо того чтобы учиться, занимались всякими каверзами». Здесь Буш сразу подмигивает читателю: он имитирует дидактическую литературу о «дурных детях», но имитирует с явным перебором, и внимательный взрослый читатель с первой же страницы понимает, что перед ним пародия.
Сюжет: семь проделок Макса и Морица
Перескажем подробно все семь эпизодов — они коротки, но каждый является маленьким шедевром комического и вместе они складываются в единую нарастающую драматургию.
Проделка первая: куры вдовы Больте
Первая жертва — добрая вдова Больте, которая держит кур и петуха. Мальчишки сооружают из хлебных крошек и лески удочки, закидывают их в дымоход, и куры, клюнув приманку, оказываются подвешенными и задушенными. Вдова, обнаружив пропажу, находит птиц висящими на верёвках — зрелище, которое Буш рисует с леденящей комичностью. Вдова горюет, решает, что во всём виноват петух (он-де «стал опасен»), и приказывает служанке его зарезать. Затем следует мрачновато-гастрономическая сцена: ощипанные куры жарятся на вертеле, а вдова утешается тем, что «жаркое успокаивает скорбь». Заканчивается эпизод злорадной песенкой мальчишек: «Хихи-хи-хи-хи! Вдова попалась!»
Уже в первой проделке виден фирменный бушевский приём: комизм строится на абсурдной логике «возмещения» — убитое горе лечится ужином, а невиновный петух становится козлом отпущения. Буш высмеивает не только мальчишек, но и саму сентиментальную мораль взрослого мира.
Проделка вторая: мост для дядюшки Фрица
Вторая жертва — родной дядя мальчиков, добродушный Фриц. Макс и Мориц подпиливают доски мостков через ручей. Ничего не подозревающий дядюшка ступает на мост — крак! — и летит в воду. Буш рисует его барахтающимся среди лягушек, а лягушки, по издевательской логике книги, радуются неожиданной добыче. Фриц, мокрый и злой, выбирается на берег и бредёт домой, а мальчишки на мосту хохочут. Песенка-рефрен: «Ха-ха-ха! Дядюшка попался!»
Здесь впервые появляется мотив родственных связей, которые для героев ничего не значат: они изводят собственного дядю. Буш тонко отмечает, что детская жестокость не знает сословных и семейных границ — перед ней все равны.
Проделка третья: портной Бёк и вода
Третья проделка — вариация второй, но с другим финалом. Портной Бёк, «крепкий, как кожа», переходит через те же подпиленные мостки и тоже падает в ручей. Но Бёк оказывается отличным пловцом: он выныривает, доплывает до берега и, отряхнувшись, устремляется к дому мальчишек с явно недобрыми намерениями. Те, однако, успевают спрятаться и встречают его издевательской кричалкой: «Бёк-Бёк-Бёк!» Портной, мокрый, но живой, вынужден ретироваться.
Этот эпизод интересен тем, что жертва впервые даёт отпор — пусть и бессильный. Буш показывает: зло, совершаемое безнаказанно, порождает в жертве бессильную ярость, и круг взаимной жестокости замыкается.
Проделка четвёртая: учитель Лемпель и трубка с порохом
Четвёртая проделка — самая знаменитая и самая страшная. Учитель Лемпель, школьный наставник мальчиков, садится отдохнуть с любимой пенковой трубкой. Макс и Мориц через дымоход засыпают в трубку порох. Лемпель, ничего не подозревая, закуривает — и происходит взрыв. Учитель, чёрный от копоти, с обгоревшими волосами и опалёнными ушами, лежит среди обломков кресла и трубки. Но Буш с фирменным цинизмом добавляет: уцелело «золотое сердце» Лемпеля — он, как человек просвещённый, понимает, что физика и химия существуют объективно, и даже находит в произошедшем некоторый научный интерес. Мальчишки же поют свою самую знаменитую песенку: «Витте-витте-витт-бум-бум!» — звукоподражание взрыву, ставшее в Германии культурным мемом.
Символично, что четвёртой жертвой становится именно учитель: Буш, сам недолюбливавший школярскую педагогику, наносит удар по фигуре наставника, который «просвещает» — и получает за это буквально оглушительный ответ от «воспитанников». Просветительский оптимизм здесь выставлен в самом нелепом свете.
Проделка пятая: майские жуки дядюшки Фрица
Пятая проделка — месть за вторую, но уже насекомыми. Мальчишки налавливают майских жуков и запускают их в постель спящего дядюшки Фрица. Проснувшись среди жужжащего роя, Фриц не теряется: он методично выметает жуков кочергой в растопленную печь и сжигает их, приговаривая знаменитую строчку — «Тех, кто жужжит, я не люблю» (в разных переводах: «Жуков я в печке сожгу»). Эпизод комичен именно своей хозяйственной основательностью: взрослый мир здесь впервые демонстрирует эффективность.
Майские жуки — важный культурный символ: в Германии XIX века их ловля была любимой детской забавой, а Буш превращает невинную забаву в орудие террора. Кроме того, это первая проделка, которую можно считать «неудавшейся»: Фриц выходит из неё почти победителем.
Проделка шестая: булочник и тесто
Шестая проделка — самая сюрреалистическая. Пока булочник печёт хлеб, мальчишки забираются в пекарню и прячутся в корыте с тестом. Булочник, не замечая их, замешивает тесто вместе с ними и отправляет в печь. Из печи появляются две запечённые фигурки — мальчишки в тестяной корке. Булочница, разрезая «хлеб», обнаруживает внутри нечто и испускает крик ужаса. Но негодяи уже прогрызли корку и были таковы — булочник лишь хватается за голову.
Этот эпизод — чистый гротеск, почти кафкианский образ до кафки: ребёнок, запечённый в хлебе, — один из самых узнаваемых кадров в истории мировой иллюстрации. Здесь Буш доводит свою эстетику до предела: тело ребёнка становится вещью, продуктом, съестным — и именно эта жутковатая «овеществлённость» готовит читателя к финалу.
Проделка седьмая: крестьянин Мекке и жуки в постели
Седьмая проделка повторяет пятую, но в деревенском антураже: мешок майских жуков высыпается в постель крестьянина Мекке. Мекке, человек простой и решительный, сгребает жуков и сжигает их в печи — и, как и Фриц, остаётся доволен собой. Это последняя удача мальчишек и одновременно их последняя безнаказанность: проделка фактически не срабатывает, и с этого момента книга резко меняет регистр.
Финал: мельница и утки
Эпилог — то, ради чего споры о книге не утихают полтора века. Мальчишки, как обычно, шастают по округе и забираются на мельничную плотину — посмотреть, как работает мельник. Доска, которую они, по своей привычке, подпиливают (или которая прогнила — в тексте это подано нарочито двусмысленно), ломается, и Макс с Морицем падают прямо в жернова. Мельница перемалывает их в мелкие ошмётки. Мельник сгребает останки в мешок и вываливает их в ручей. Их подбирают утки, и Буш рисует финальный кадр: две утки с довольными мордами, а из-под хвоста одной торчит знакомая кепка. Последние строки: деревня вздыхает — «всё же жаль мальчишек», но «такова уж жизнь», и мельница, как ни в чём не бывало, продолжает работать. Книга заканчивается словами: «Вот и всё. На этом — конец, ибо семь проделок — это не шутка».
Финал намеренно избыточен по жестокости: детей не наказывают — их уничтожают, причём механически, безлично, словно сама вселенная исполняет приговор. Никакого раскаяния, никакого суда, никакого морализаторского абзаца в духе «дети, не делайте так». Есть только сухая констатация и мельница, которая мелет.
Анализ: о чём на самом деле эта книга
Сатира на бидермейер и бюргерскую мораль
Первый и, возможно, главный слой книги — социальная сатира. Все жертвы мальчишек — pillars маленького немецкого мирка: вдова, дядя-родственник, ремесленник-портной, школьный учитель, булочник, крестьянин. Это полный каталог бюргерского социума. Буш последовательно показывает, что каждый столп этого общества в критический момент ведёт себя не по своим же моральным догмам: вдова утешается жарким из погибших любимиц и казнит невиновного петуха, учитель-просветитель рационализирует собственное увечье, взрослые мстят насекомым сжиганием. Мораль книги, если искать её внимательно, двойная: да, дети ужасны — но и взрослый мир, который их ужасается, держится на лицемерии, сентиментальности и бытовой жестокости.
Философия: Шопенгауэр в детских штанишках
Буш был последовательным пессимистом шопенгауэровского толка. Мир в «Максе и Морице» — это мир слепой воли, где каждое существо эгоистично и где страдание распределено равномерно: страдают куры, жуки, лягушки, учитель, булочник и, в конце концов, сами мучители. Знаменитая бушевская максима из другой его книги — «Зло — лишь добро, которому не хватило сил» — хорошо описывает и эту историю. Мальчишки у Буша не «дьяволята», а скорее стихийная сила природы, вроде урагана: они действуют не из идеологии, а из неуёмной энергии, которой некуда приложиться в скучном упорядоченном мире. Финальная мельница — идеальная метафора этого мира: безличный механизм, перемалывающий всё, что в него попадает, и не разбирающий, кто виноват.
Педагогическая загадка: книга для детей или против детей?
Вопрос, который задают каждому поколению читателей: что это — назидательная страшилка в духе «не будешь слушаться — придёт серенький волчок», доведённая до абсурда, или, наоборот, антипедагогический памфлет? Аргументы есть за обе версии. Дидактическая традиция требовала, чтобы порок был наказан, — и он наказан, с чудовищной щедростью. Но антидидактическая ирония Буша настолько очевидна (взрослые выглядят глупее детей, наказание несоразмерно, мораль пародируется), что воспринимать книгу как серьёзное наставление невозможно. Современная педагогика склоняется к тому, что «Макс и Мориц» — это не учебник поведения, а пространство безопасной игры с запретным: ребёнок проживает в фантазии то, чего никогда не совершит в жизни, — и именно поэтому книга так нравится детям уже полтора века.
Юмор и жестокость: где граница?
Самый острый камень преткновения — соотношение юмора и насилия. В книге действительно много жестокости: задушенные куры, горящие жуки, покалеченный учитель, перемолотые дети. Но важно видеть, как Буш работает с этим материалом. Насилие у него всегда мгновенно, условно, «мультяшно» — до финала никто по-настоящему не страдает (учитель выживает, Бёк выплывает, Фриц сохнет), а рисунок стилизован до карикатурности. Читатель смеётся не над страданием, а над механистичностью происходящего — над тем, что мир устроен как нелепая машина причин и следствий. Однако финал намеренно ломает эту карикатурную условность: смерть мальчишек показана «всерьёз», и именно этот слом тона производит то двойственное, тревожно-смешное чувство, которое делает книгу великой, а не просто забавной. Критики справедливо отмечают: Буш балансирует на грани, где смех оборачивается чёрным юмором, — и не падает ни на одну из сторон.
Художественное своеобразие: рисунок и слово как единое целое
Иллюстрации Буша — неотъемлемая часть произведения. Его графика динамична: контурная линия быстра и точна, движение передано минимумом штрихов, ракурсы неожиданны и «кинематографичны» за полвека до кино. Обратите внимание на раскадровку: сцена падения дядюшки Фрица разбита на последовательность кадров — вот он идёт, вот доска трещит, вот он в воде, вот он на берегу. Это готовый язык комикса, изобретённый Бушем интуитивно.
Особенно знамениты его изображения движения: куры, висящие на верёвках, учитель, взлетающий над креслом, тесто, поднимающееся из корыта. Буш мастерски использует повтор одного и того же персонажа в разных фазах действия — приём, который станет стандартом мультипликации. Не случайно историки искусства называют его «дедушкой комикса» и ставят в один ряд с Родольфом Тёпфером.
Сравнение: «Макс и Мориц» и «Стёпка-растрёпка»
Книгу Буша почти всегда сравнивают с «Struwwelpeter» («Стёпка-растрёпка») Генриха Гофмана, вышедшей двадцатью годами раньше, в 1845-м. Сравнение плодотворно. Гофман — врач-психиатр, и его книга по-настоящему дидактична: каждый рассказ прямо связывает дурную привычку с устрашающим последствием («не стриги ногти — отгрызёт портной», «не играй со спичками — сгоришь»). Буш же выворачивает эту схему наизнанку: его герои не имеют вредных привычек в гофмановском смысле — они активные, изобретательные, энергичные, и наказаны не за привычку, а за саму свою природу. Если у Гофмана мораль пряма, как палка, то у Буша она двойна и иронична. Кроме того, «Стёпка-растрёпка» — книга о детях для детей, а «Макс и Мориц» — книга с двойным дном, которая одинаково адресована и ребёнку (приключения, смех, страшный финал), и взрослому (сатира, пародия, философия). Именно эта двуадресность обеспечила ей гораздо более долгую жизнь.
Влияние: от газетного комикса до немецкого языка
Рождение американского комикса
В 1897 году немецкий эмигрант Рудольф Диркс, работавший в газете Уильяма Рэндольфа Хёрста, создал серию «The Katzenjammer Kids» («Дети-кошмары», в русском переводе часто — «Озорники») — прямое, почти дословное заимствование бушевской схемы: два негодника-мальчишки издеваются над матерью, отчимом и инспектором, каждый стрип заканчивается поркой и моралью. Диркс не скрывал источника вдохновения, и «Katzenjammer Kids» стали одним из первых и самых долгоживущих газетных комиксов в истории — они выходили более ста лет. Через них структура «Макса и Морица» — модульный gag-стрип с парой хулиганов и чередой жертв — впиталась в ДНК всей мировой комикс-индустрии. Линию можно протянуть дальше: «Деннис-мучитель», «Бивис и Баттхед», «Симпсоны» в их ранних стриповых проявлениях — все они дальние родственники двух немецких мальчишек.
Язык и культура
В немецкоязычном мире книга стала частью языкового кода. Имена «Макс» и «Мориц» превратились в нарицательные: так называют любых двух неразлучных проказников, а фраза «Макс и Мориц» используется для обозначения парного хулиганства. Звукоподражание «Ritzeratze!» (звук пилы) и песенка «Witte witte witt bum bum!» вошли в фольклор. Многочисленные немецкие города ставят памятники героям, существуют музеи Буша, театральные и оперные адаптации (в том числе балет и детские оперы по мотивам книги), а также бесконечные пародии и продолжения. Книга переведена более чем на 300 языков и диалектов — включая латынь и эсперанто, — что делает её одной из самых переводимых немецких книг вообще.
В России
В России книга известна с дореволюционных времён, но по-настоящему вошла в обиход благодаря советским пересказам и переработкам. Наиболее известные русскоязычные версии — пересказ Генриха Сапгира и различные стихотворные переводы, в которых песенки мальчишек («Хихи-хи-хи!») адаптированы под русскую частушечную традицию. Русскому читателю бушевский юмор понятен особенно легко: он перекликается и с народными небылицами, и с традицией обэриутов — Хармса с его чёрным юмором и механистичной жестокостью часто сравнивают с Бушем.
Критика и споры вокруг книги
За полтора века книгу не раз пытались запретить или изъять из детского чтения. В конце XIX — начале XX века немецкие педагоги писали о «разлагающем влиянии» истории, где дети торжествуют над взрослыми шесть раз подряд, а наказание чрезмерно. В 1920–30-е годы в Германии существовало движение «Schmutz und Schund» («Грязь и хлам»), боровшееся с «дурной» литературой для молодёжи, — «Макс и Мориц» регулярно попадал в его списки, хотя, в отличие от многих других книг, официального запрета так и не получил. Во второй половине XX века дискуссия сместилась: теперь книгу упрекали в жестокости к животным (куры, жуки) и в «аморальном финале». Защитники отвечают аргументом, который сегодня стал общепринятым: книга существует в поле условного, карнавального, и ребёнок считывает эту условность гораздо лучше, чем взрослый критик. Показательно, что ни одно поколение детей, выросших на «Максе и Морице», не дало всплеска juvenile delinquency — зато дало всплеск любви к чтению.
Практические выводы для родителей, педагогов и просто читателей
- Читайте эту книгу с детьми вслух, но обсуждайте её. «Макс и Мориц» — идеальный повод для разговора о границах шутки. Спросите ребёнка: где смех заканчивается и начинается чужая боль? Почему уткам в финале смешно, а нам — нет? Такие вопросы учат эмпатии лучше прямых нравоучений.
- Не бойтесь «страшных» книг. Финал книги суров, но дети веками слушали куда более жестокие сказки (вспомним оригинальных братьев Гримм). Страшный финал в безопасной рамке книги — это тренировка эмоционального иммунитета, а не травма.
- Ищите двойное дно. Показывайте детям, что взрослые в книге тоже смешны: вдова, утешающаяся жарким, учитель, рассуждающий о физике после взрыва. Это учит критическому мышлению и пониманию иронии.
- Используйте структуру книги для творчества. Семь проделок с одинаковым зачином и концовкой — готовая схема для совместного сочинительства: предложите ребёнку придумать «восьмую проделку» в том же ритме. Это отличное упражнение на чувство формы и юмора.
- Помните о культурном контексте. Объясняйте ребёнку, кто такие вдова, портной, учитель XIX века и почему майские жуки были детской забавой. Книга — машина времени, и она работает лучше любого учебника истории быта.
- Для взрослых читателей: перечитайте книгу как философский текст. Пессимизм Буша — не мракобесие, а трезвость: он показывает мир как цепь причин и следствий, где смешное и страшное неразличимы. Это хорошая прививка от самоуверенности — и личной, и педагогической.
Почему это стоит прочитать (или перечитать) сегодня
Во-первых, это просто очень смешно — при всей суровости материала Буш остаётся одним из самых остроумных авторов в истории детской литературы. Его ритм, его рефрены, его издевательские песенки работают безотказно и в переводе. Во-вторых, это важный документ эпохи: по книге можно изучать нравы немецкой провинции XIX века лучше, чем по иным романам. В-третьих, это ключ к пониманию всей визуальной культуры XX века: без «Макса и Морица» не было бы ни газетного стрипа, ни, возможно, мультипликации в том виде, в каком мы её знаем. И, наконец, в-четвёртых: это честная книга. Буш не врал детям про розовый мир и не врал взрослым про послушных детей. Он показал мир таким, каким видел его сам, — смешным, нелепым, жестоким и всё-таки достойным любви. Утки в финале довольны, мельница мелет, а читатель закрывает книжку со странным чувством, которое не скоро забудется.
Заключение
«Макс и Мориц» — редкий случай книги, которая пережила своего автора, свою эпоху и все попытки её «исправить». Она начиналась как дешёвая народная картинная история, а стала классикой, которую изучают в университетах и экранизируют, переводят на триста языков и цитируют в парламентах. Секрет её долголетия прост и необъясним одновременно: Буш говорил с читателем — и с ребёнком, и со взрослым — на равных, без сюсюканья и без морализаторства. Он доверился чувству юмора, а юмор, как известно, самое долговечное из чувств. Семь проделок закончились, мельница смолола, но смех остался — и, судя по всему, останется ещё очень надолго.