Кролик вернулся Джона Апдайка: подробный пересказ, анализ и главные идеи романа

Есть книги, которые читают, чтобы узнать, чем всё закончится. А есть книги, которые читают, чтобы понять, чем всё началось — и почему оно не заканчивается. «Кролик вернулся» Джона Апдайка (в оригинале — Rabbit Redux, 1971) принадлежит ко второму типу с особой жестокостью. Это вторая часть тетралогии о Гарри «Кролике» Ангстроме и одновременно самый неудобный, самый политизированный и самый мрачный её том. Первая часть, «Кролик, беги» (1960), была гонкой: молодой бывший школьный баскетбольный герой бросает жену с младенцем на руках и уезжает за горизонт в надежде, что свобода — это направление. «Кролик вернулся» — это комната. Гонка закончилась, горизонт оказался стеной, и Апдайк решается на то, на что способны немногие: возвращает героя туда, откуда тот сбежал, и не даёт ему ни искупления, ни оправдания, ни даже приличной драмы.

Английское слово redux — музыкальный и монтажный термин: «воспроизведённое», «повторённое», «смонтированное заново». Русский заголовок точнее по сюжету, но беднее по смыслу: Апдайк назвал книгу так, чтобы сразу сказать читателю — ничего нового не будет. Тема та же, оркестровка громче. Человек тот же, мир вокруг него стал невыносимее. И в этом заглавии уже спрятан вывод романа: возвращение — не возрождение, а повторение с ухудшением качества.

Дальше будет подробный пересказ, разбор ключевых идей, разговор о стиле, из-за которого Апдайка при жизни называли сильнейшим прозаиком-стилистом американского поколения, и честный разговор о претензиях, предъявлявшихся к книге десятилетиями. В конце — практические выводы: что этот роман даёт читателю вне литературы и что он даёт тому, кто пишет сам.

1. Контекст: премия, тетралогия и Америка 1969 года

Джон Апдайк (1932–2009) вырос в маленьком городе в Пенсильвании, среди немецко-американских фамилий, лютеранского храма и школьной спортивной славы, которая досталась не ему. Всё это он потом переработал в вымышленный Брюер — город, где живёт Кролик. Гарвард, Оксфорд, многолетняя работа в The New Yorker, десятки книг — и главная из них, по общему признанию, не отдельный роман, а четыре романа об одном человеке: «Кролик, беги» (1960), «Кролик вернулся» (1971), «Кролик богат» (1981) и «Кролик отдыхает» (1990), к которым позже добавилась вещь-эпилог «Кролик помнит» (2000). За вторую часть Апдайк получил Национальную книжную премию; пулитцеровские премии пришли позже — за «Кролик богат» и «Кролик отдыхает». Разница показательна: за смелость его отметили именно в самой тёмной книге, а высшие почести дали за ту, где Кролик наконец устроился и разбогател.

«Кролик вернулся» написан о 1969 годе — о том именно лете и осени, когда Америка одновременно коснулась Луны и перестала верить в себя. Вьетнам, призыв, студенческие протесты, расовые бунты в больших городах, сексуальная революция, наркотики, «чёрная сила», телевидение, превращающее всё это в единый ровный шум. Апдайк делает ключевой ход: он не пишет роман о 1969 годе. Он пишет роман о человеке, для которого 1969 год — шум за стеной, помехи на экране, что-то, происходящее не с ним, хотя происходит именно с ним.

2. Пересказ: возвращение без раскаяния

2.1. Гарри Ангстром: человек одного удара

Гарри Ангстром уже не мальчик и ещё не старик — тот возраст, в котором поздно быть надеждой и рано быть опытом. В школе он был «Кроликом»: быстрый, низкий, неуловимый. И однажды в жизни он попал в состояние, ради которого люди ходят в храмы, — мяч пошёл по своей дуге, время стало прозрачным, и он был не человеком, а чистым действием. С тех пор он этого не испытывал ни разу. Апдайк делает из этого не биографическую деталь, а несущую конструкцию: у его героя есть одно переживание абсолюта, и оно телесное, командное, мгновенное и безвозвратное. Всё остальное — работа, брак, секс, покупки — попытки вернуться на площадку, не зная, что площадка снесена.

Отсюда и прозвище. Кролик — не хищник, а добыча: существо, которое спасается скоростью и размножением, существо, которого всегда кто-то гонит. В первом романе Кролик бежал. Во втором он вернулся — и обнаружил, что заяц, вернувшийся в нору, всё равно заяц.

2.2. Работа, наставник и соблазн благопристойности

Гарри зарабатывает тем, что показывает людям товары: он демонстратор в местном универмаге, человек, умеющий так повернуть вещь в руках, что она начинает требовать, чтобы её купили. Это идеальная работа для героя Апдайка — чистая поверхность, никакого смысла, телесная ловкость, мгновенный результат. И у него есть покровитель: владелец магазина, господин Мартин, пожилой деловитый человек, который смотрит на Гарри и видит в нём продолжателя — себя, только моложе и красивее. Мартин предлагает ему будущее: место, должность, всё, что полагается настоящему мужчине.

И Гарри пугается. Это одна из самых тонких вещей в романе: его пугает не бедность, а обретение статуса. Потому что быть «кем-то» — значит стать частью чужого порядка, значит перестать быть возможностью. Апдайк показывает американскую мечту изнутри как ловушку с мягкой подстилкой: тебе предлагают не свободу, а форму. А Кролик — существо без формы. Он готов голодать, но не готов стать функцией.

2.3. Руфь: женщина, которая говорит словами

У Гарри есть Руфь — женщина старше его, разведённая, с усталым ироничным умом, единственная в его жизни, кто говорит не о делах и не о погоде, а о том, как всё устроено. С ней он занимается любовью и разговаривает — и у Апдайка это почти одно и то же. Руфь для него не любовь, а язык: единственный канал, по которому в его закрытое сознание поступает что-то кроме впечатлений. Он тянется к ней как к окну и одновременно злится на неё за то, что окно есть: потому что за окном видно, насколько ему нечего сказать.

Апдайк не превращает её в страдающую понимающую женщину. Она самостоятельна, раздражающа и права чаще, чем ему приятно. И их связь обрывается не трагедией, а самым человеческим способом — усталостью и трусостью Гарри. Это важно: Апдайк почти не убивает своих героев ради эффекта. Он приговаривает их к жизни, и это наказание страшнее.

2.4. Янис и Нельсон: долг вместо любви

Янис — та самая жена, от которой он уехал, — давно перестала быть той девочкой. Она стала женщиной с горьким лицом человека, который выжил без помощи и не может этого простить. Сын Нельсон — уже школьник, которого отец помнит младенцем, — растёт в квартире как вещь, которую забыли вернуть: он не злой, он просто не замечен, а для ребёнка это хуже злобы.

Гарри возвращается не из любви. Он возвращается, потому что у него кончился бензин — в самом буквальном и в самом главном смысле. Возвращение у Апдайка устроено как физический процесс: тело устало, мир оказался меньше обещанного, и остаётся единственное место, где про тебя что-то знают. Он входит в свою и одновременно чужую квартиру с ощущением, что его пускают погреться. И это честнее тысячи сцен примирения: Апдайк показывает, что «вернуться к семье» в реальной жизни часто означает не «полюбить», а «перестать убегать» — и что из этого второго тоже может вырасти настоящее, но не сразу и не бесплатно.

2.5. Скиппер: 1969 входит в квартиру

В квартире появляется жилец — Скиппер, молодой чёрный парень, чья свобода устроена как наглость, а наглость — как защита. Он приходит со своими друзьями, со своей музыкой, со своим языком, с наркотиками, с презрением к этому бледному белому мужчине, который когда-то бегал по площадке, а теперь показывает покупателям кастрюли.

Здесь роман взрывается изнутри. До этого была тихая катастрофа брака, теперь приходит катастрофа истории. Апдайк не делает Скиппера символом — он делает его зеркалом: в присутствии этого парня Гарри видит, насколько его собственная «свобода» была частной, мелкой и отчасти украденной у других. Кролик, считавший себя жертвой обстоятельств, впервые встречает человека, у которого обстоятельств было больше, а свободы меньше, — и реагирует не раскаянием, а униженной злобой. Это неприятно читать. Именно поэтому это нужно читать.

Дальше — погром. Дом перестаёт быть домом: чужие тела в чужих позах, чужая злоба в его кресле, испуганная жена, предоставленный себе сын. Апдайк снимает это не как триллер, а как сон, в котором невозможно достаточно быстро пошевелиться. И в этой импотенции — не только сексуальной, хотя и она там есть — главный ужас книги: человек, всю жизнь спасавшийся скоростью, обнаруживает, что скорость бесполезна против того, что просто пришло и село в его комнате.

2.6. Луна: кульминация, в которой ничего не происходит

В центре романа — не драка и не признание, а трансляция. Страна смотрит, как человек ступает на Луну, и Апдайк заставляет своего героя смотреть вместе со всеми. Это, возможно, самая точная метафора 1969 года из всех написанных: нация совершает величайший подвиг в своей истории и переживает его лёжа на диване, в трусах, рядом с людьми, которых не может полюбить.

Луна у Апдайка — не мечта, а упрёк. Она чистая, мёртвая, безвоздушная, недосягаемая — и потому прекрасная. Гарри, весь состоящий из пыли, пота, товаров и денег, смотрит на неё и понимает: человеческое величие возможно, но не для него, не здесь, не в этой квартире с чужим жильцом. Апдайк делает из этого не сатиру, а почти молитву: он любит своих маленьких людей с такой нежностью, что их ничтожность становится трогательной, почти святой.

2.7. Финал: передышка, а не развязка

«Кролик вернулся» не кончается победой. Кончается тем, что шум стихает, что семья в сборе по инерции, что сын жив, что жена дышит рядом, что завтра снова идти показывать товары. Апдайк отказывается и от катастрофы, и от утешения — и в этом отказе его главная нравственная строгость. Он говорит читателю то, что в литературе говорят редко: большинство людей не разрешают свои жизни. Они их переносят. И перенесение — тоже форма мужества, просто без аплодисментов.

Для тех, кто продолжит тетралогию, этот финал — трамплин. В «Кролик богат» тот же человек станет преуспевающим продавцом машин и узнает, что из «ничего» можно сделать очень комфортабельную комнату. В «Кролик отдыхает» он умрёт на баскетбольной площадке, гонясь за мячом, — то есть в единственном месте, где когда-либо был бессмертен. «Кролик вернулся» — точка, где возможно ещё всё и уже ничего.

3. Главные идеи и концепции

3.1. Свобода без формы — не свобода, а ускоренное заключение

Центральная идея романа — переопределение свободы. Американская культура построена на глаголе «уезжать»: фронт, машина, новый штат, новая жизнь. Апдайк берёт эту святыню и показывает её изнутри как патологию. Бежать можно бесконечно, но бежать — не то же самое, что жить. Жить — значит иметь форму: обязательство, повторяемость, скуку, ответственность за конкретного ребёнка в конкретной комнате. Кролик не отказывается от свободы — он обнаруживает, что свобода, выбранная в двадцать шесть, к зрелости превратилась в пустоту с его собственным именем на двери.

Практический смысл этой идеи поразительно современен: роман написан в 1971-м, а читается как портрет эпохи «всё возможно, начни сначала», где смена работы, города, партнёра и личности принимается за развитие. Апдайк отвечает жёстко: смена декораций — не развитие. Развитие — это углубление в то, что уже есть.

3.2. «Ничто» как настоящий антагонист

У романа нет злодея. Скиппер — не злодей, Янис — не злодей, Мартин — не злодей. Настоящий враг — ничто: то ощущение, которое накрывает Гарри в тишине между делами, когда некуда бежать и нечего показывать. Апдайк, человек лютеранского воспитания, знает, что по-настоящему страшна не смерть, а отсутствие смысла при живой плоти. И он делает это «ничто» осязаемым: оно пахнет горячей пылью на радиаторе, звенит в пустой квартире, лежит на столе неоткрытым письмом.

Отсюда точное наблюдение о природе тревоги: герои Апдайка боятся не проблем, а пауз. Проблема решается, пауза — нет. Кролик всю жизнь заполняет себя движением, сексом, работой, телевизором не от лёгкости характера, а потому что в тишине его съедает. Это очень точное описание избегающего поведения, только сказанное не словарём терапии, а словарём плоти.

3.3. Тело как последняя достоверность: теология поверхностей

Апдайка хвалят за описания — и почти никогда не объясняют, зачем они нужны. У Кролика нет идей, нет веры, нет любимой профессии, нет понятной ему политики. У него есть только ощущения: свет на линолеуме, запах после дождя, вкус, ткань, чужая спина в полумраке. И Апдайк совершает переворот: он делает чувственное не украшением, а единственным доступным герою способом касаться реальности. Если у человека отняли все смыслы, остаются поверхности — и если описывать их с достаточной любовью, в них проступает то, что раньше называли святым.

Поэтому проза Апдайка — не «красиво», это аргумент. Каждая безупречная фраза о предмете утверждает: мир достоин внимания даже тогда, когда он бесполезен. Это светская версия сакраментального взгляда: всё телесное — потенциальное таинство. Читатель, который чувствует в Апдайте не просто технику, а тихое благоговение, чувствует правильно.

3.4. История как помехи на экране

Роман о 1969 годе, в котором почти нет истории в привычном смысле: нет заседаний, нет митингов, нет решений. Есть телевизор, радио, чужие разговоры, обрывки новостей — и всё это входит в сознание Гарри как равновесный шум: высадка на Луне, война, бунты, цена на мясо. Апдайк показывает ужас неосведомлённости не как социальную проблему, а как экзистенциальную: человек, который не понимает, что с ним делают, всё равно участвует — и платит квартирой, женой, сыном.

Это, между прочим, одна из самых точных книг о том, как политическое становится личным не через убеждения, а через быт. Никто не объясняет Кролику, почему его жизнь стала такой. Она просто стала такой — и он, вместо того чтобы спрашивать, включает телевизор.

3.5. Потребление как суррогат спасения

Мартин, универмаг, демонстрация товаров — это не фон, а религия романа. Гарри не умеет молиться, но умеет показать вещь так, что она засияет. Апдайк наблюдает за американским потреблением с точностью антрополога и нежностью соучастника: покупка — попытка купить себе форму, статус, будущее, то есть то, что раньше давала религия. В этом смысле «Кролик вернулся» — прямой предок времени, где идентичность собирается из покупок, а самоутверждение — из демонстрации.

3.6. Отцовство как единственный доступный подвиг

Из всех отношений в книге только одно направлено наружу, от себя, — отношения с сыном. И оно не описано как подвиг: оно описано как неловкость, молчание, опоздание, стыд. Апдайк делает важный ход — он не награждает Гарри за прозрение. Гарри не становится хорошим отцом, он становится отцом, который иногда замечает, что у сына есть жизнь. И в этой крошечной подвижке — вся надежда романа. Апдайк верит не в перевоспитание, а в процент: если из ста дней тридцать прожиты не для себя, человек не пропал.

3.7. Расовый узел: почему книга пахнет порохом

Скиппер — причина почти всех претензий к книге. Апдайк пишет расовое унижение глазами человека, который не способен его понять, и не снабжает текст страховкой в виде праведного автора. Читателю самому приходится держать дистанцию между голосом Кролика и голосом романа — и Апдайк эту работу не облегчает. Спустя десятилетия язык книги местами устарел настолько, что мешает; но сама ситуация — белый мужчина, потерявший всё, встречает в собственной гостиной человека, у которого никогда ничего не было, и вместо стыда чувствует зависть и злобу, — не устарела ни на день.

4. Стиль: почему эту книгу читают ради фраз

«Кролик вернулся» написан в настоящем времени и свободной косвенной речью: повествователь не рассказывает о Гарри, он звучит как Гарри, только лучше. Это ключевая техника, и она не для красоты. Настоящее время лишает героя истории: у него нет прошлого, которое можно объяснить, и нет будущего, которое можно спланировать, — есть только непрерывное сейчас, и в нём он беспомощен. Свободная косвенная речь лишает его защиты: он не может соврать о себе, потому что повествователь — это его собственный язык, расширенный автором до границ возможного.

Второй приём — инвентаризация. Апдайк перечисляет: вещи, продукты, запахи, свет, части тела, марки, звуки. Нетерпеливый по сюжету читатель раздражается: зачем столько подробностей? Затем, что у его героя нет внутреннего мира в привычном смысле — есть внешний, который он впускает в себя с жадностью умирающего от жажды. Перечисление у Апдайка — это способ мышления человека, которого не научили мыслить.

Третье — ритм. Фразы построены так, чтобы их было приятно произносить: длинные, с отступлениями, с возвратом, с точным последним словом. Это не декорация: ритм создаёт ощущение непрерывности сознания, и читатель физически ощущает, как мысль Кролика скользит, уворачивается, спасается. Форма здесь и есть содержание: текст устроен как заяц — он не стоит на месте.

И есть опасность, о которой стоит сказать прямо. Когда стиль настолько красив, он может стать соучастником: изящество способно смягчить подлость, превратить разрушенную жизнь в приятное чтение. Апдайк это знал — и в «Кролике вернулся» делает эту опасность темой: его герой тоже спасается красотой поверхностей, тоже не смотрит в лицо тому, что ломает его семью. Красота как бегство — самый строгий автокритический уровень книги.

5. Споры: что в обвинениях справедливо, а что нет

Книгу обвиняли в трёх грехах: в мизогинии, в расизме и в пустоте — «роман о ничем с прекрасными фразами». Разберём по пунктам, потому что здесь полезно учиться различать изображение и одобрение.

• Мизогиния. Женщины у Апдайка описаны с анатомической подробностью, и их жизни часто подчинены мужскому кризису. Это правда. Но Янис в «Кролике вернулся» — не функция и не святая: это человек с испорченным лицом и безошибочным диагнозом, и её главный монолог в романе — молчание, в котором Гарри читает приговор. Апдайк не оправдывает героя; он лишает его возможности оправдаться.
• Расизм. Язык устарел, точка зрения заведомо ограниченная, и автор не выстраивает вокруг неё коридор из моральных табличек. Читателю приходится работать. Справедливое замечание: Апдайк иногда слишком наслаждается смущением, которое вызывает. Несправедливое: обвинять роман в том, что его рассказчик — трус и невежда, всё равно что обвинять классика в сочувствии его монстру.
• Пустота. Сюжета почти нет, событий почти нет, развязки нет. Правда — и это не дефект, а жанр: роман о выдерживании. Апдайк требует согласия с тем, что жизнь большинства людей не имеет сюжетной структуры, и это требование до сих пор воспринимается как оскорбление.

Отдельно про заглавие в переводе. Русское «Кролик вернулся» обещает сюжет — возвращение. Английское Rabbit Redux обещает форму — повтор. Русскоязычный читатель получает историю, читатель оригинала — ещё и иронию: всё уже было, просто громче и грязнее. Держа в голове оба смысла, книгу читают вдвое плотнее.

6. С чем сравнивать: Кролик против американского мифа

Американский роман до Апдайка любил движение: фронтир, река, дорога, большой город. Апдайк разворачивает вектор. Его герой не едет — возвращается; не завоёвывает — выдерживает; не становится кем-то — остаётся собой, и это оказывается труднее. Получается анти-пикареск: вместо подъёма — циклическое погружение, вместо карьеры — квартира.

Рядом с Джоном Чивером, главным соседом по теме пригородной тоски, Апдайк выигрывает за счёт телесности: у Чивера ужас в бокале и в молчании, у Апдайка — в коже, в свете, в товарной витрине. С Соллом Беллоу его роднит масштаб претензии — американский человек как философский вопрос, — но Беллоу даёт героям слова, а Апдайк тело, и от этого роман становится доступнее и одновременно бескомпромисснее: мысль можно оспорить, ощущение — нет.

И главное сравнение — с собственным первым томом. «Кролик, беги» — погоня, в ней есть адреналин. «Кролик вернулся» — комната, в ней есть только время. Апдайк сознательно лишает себя драйва, и поэтому вторая книга хуже продаётся, чаще бросается — и сильнее действует спустя сто страниц после того, как её закрыли.

7. Практические выводы: что книга даёт вне литературы

7.1. Для жизни

1. Смена декораций — не развитие. Если вы меняете город, работу и партнёра, чтобы не встречаться с собой, вы не двигаетесь, вы кружитесь. Кролик бежал годами и вернулся в ту же комнату, только хуже обставленную.
2. Свобода требует формы. Обязательство — не противоположность свободы, а её сосуд. Без обязательств свобода превращается в тревогу, которую приходится глушить движением.
3. Одна прошлая победа не кормит. Кролик живёт одним баскетбольным матчем. Люди, живущие своим лучшим годом, заняты не ностальгией, а кредитом под грабительский процент. Рабочая альтернатива одна: начать маленькое новое, в котором ты снова неумелый.
4. Тревога живёт в паузах. Если вам плохо именно тогда, когда ничего не происходит, дело не в нагрузке, а в отсутствии содержания. Заполненность — не решение, это анестезия.
5. Возвращение без любви — всё ещё возвращение. Не ждите, что вернётесь в семью с готовым чувством. Сначала присутствие, потом, возможно, чувство. Апдайк разрешает начинать с долга.
6. Замечать ребёнка — уже подвиг. Не героический, а процентный: несколько дней в месяц, прожитых не для себя. Из них и собирается не-катастрофа.

7.2. Для пишущего

1. Настоящее время как дисциплина. Оно запрещает герою объяснять себя и заставляет действовать: попробуйте на одной сцене и увидите, как испаряется фальшь.
2. Свободная косвенная речь вместо характеристик. Не говорите, что герой ограничен, — говорите его языком, расширенным до литературного. Это сильнее любого описания.
3. Перечисление как характер. Список вещей, который персонаж замечает, показывает его класс, страх и жажду точнее монолога.
4. Мотив вместо символа. Заяц, мяч, луна, ничто — повторяющиеся образы, набирающие смысл по мере повтора. Не объясняйте их: повторяйте.
5. Проверка на красивое. Спросите текст: не спасает ли стиль вас от того, о чём вы на самом деле пишете. Если спасает — вы написали не книгу, а оправдание.

8. Как читать «Кролика вернулся» сегодня

Первое: не ждите событий. Первые страницы — человек, который показывает товары и боится. С установкой «а где сюжет» книгу бросают и не получают ничего. С установкой «а как он устроен внутри» получают редкий опыт: жизнь изнутри человека, который вас раздражает, — а это лучшая тренировка эмпатии, какую придумала литература.

Второе: замедляйтесь на описаниях, а не проскакивайте их. У Апдайка главное не в диалогах, а в свете на предмете. Читайте вслух хотя бы по абзацу в день: ритм — половина смысла.

Третье: держите две оси. Частное — семейная комната, брак, сын. Общее — 1969 год, Луна, война, раса. Книга работает только там, где они пересекаются: когда большая история входит в квартиру и садится в кресло.

Четвёртое: в порядке тетралогии «Кролик вернулся» — точка невозврата. Первая книга влюбляет, третья утешает деньгами, четвёртая убивает. Вторая — та, где становится ясно, что с этим человеком не будет хорошо в привычном смысле слова, и что именно поэтому за него страшно и за него хочется держаться.

9. Почему это важно именно сейчас

Современный читатель узнает в Кролике себя с пугающей готовностью. Гибкость вместо карьеры, постоянная готовность начать сначала, ностальгия как экономика, тревога как фон и ощущение, что большая история идёт где-то на экране и не спрашивает твоего мнения, но всё равно меняет твою жизнь. Апдайк в 1971-м описал тип человека, который стал массовым только полвека спустя: взрослый, неглупый по-своему, совершенно безъязыкий перед собственными обстоятельствами и потому заменяющий понимание действием, а действие — покупкой.

И ещё одна современная точка — Луна. Это идеальный образ достижения, которое не касается жизни: страна способна на невероятное и одновременно не способна устроить одну квартиру. Апдайк первым показал этот разрыв не как политический лозунг, а как физическое ощущение человека, который смотрит в чёрно-белый экран и видит в стекле своё собственное лицо.

Вердикт

«Кролик вернулся» — книга не для удовольствия, а для взросления, и она не делает скидок ни читателю, ни собственному таланту. Апдайк владеет словом так, как мало кто владел, и при этом отказывается украшать описываемое: он показывает человека, потратившего жизнь на бегство и вернувшегося туда, откуда сбежал, — не с мудростью, а с усталостью, — и находит в этой усталости не истину, а просто следующий день.

Сильные стороны: беспрецедентная проза, редкая честность в изображении трусости, точнейший портрет эпохи через неспособность её понять, мужество отказаться от развязки. Слабые стороны: местами устаревший и болезненный язык, женские персонажи, подчинённые мужскому кризису, и соблазн слишком долго любоваться собственной красотой там, где требовалось быть жёстче.

Кому читать: тем, кому за тридцать и кто подозревает, что выбрал свободу, а получил тревогу; тем, кто пишет и хочет понять, как делается настоящая проза; тем, кто устал от романов, где всё разрешается. Кому не читать: тем, кто ищет сюжет и справедливость. Апдайк не даст ни того, ни другого — зато даст нечто более редкое: ощущение, что тебя увидели целиком, без прикрас, и всё равно не отвергли.