Иммануил Кант — «Критика способности суждения»: подробный разбор книги

«Критика способности суждения» (Kritik der Urteilskraft) — третье и завершающее произведение великой критической трилогии Иммануила Канта, опубликованное в 1790 году в Германии. Если «Критика чистого разума» исследовала границы и возможности человеческого познания, а «Критика практического разума» обосновывала автономность нравственного закона, то третья критика призвана соединить эти два, казалось бы, несообщимых мира: мир природы, подчинённый механическим законам необходимости, и мир свободы, в котором человек действует как нравственное существо. Кант ищет связующее звено и находит его в особой способности души — способности суждения, а точнее, в её рефлектирующем применении, которое проявляется в эстетическом переживании прекрасного и возвышенного, а также в телеологическом рассмотрении живых организмов.

Эта книга — одна из самых трудных и одновременно самых влиятельных работ в истории европейской философии. Она заложила фундамент современной эстетики как самостоятельной философской дисциплины, повлияла на немецкий романтизм и классический идеализм (Шиллер, Шеллинг, Гегель), на философию жизни (Дильтей, Ницше, Бергсон), на феноменологию и герменевтику XX века, на теорию искусства и даже на современные дискуссии о биологии и сложности природных систем. Ниже представлен подробный, структурированный пересказ и разбор ключевых идей произведения с практическими выводами для вдумчивого читателя.

Исторический контекст и место книги в системе Канта

К концу 1780-х годов критическая философия Канта уже обрела широкую известность и вызвала бурные споры. Перед философом встала систематическая проблема: между теоретическим разумом (познанием природы) и практическим разумом (моралью) пролегает «бездонная пропасть». Понятия природы определяют то, что есть, понятия свободы — то, что должно быть. Как возможно, чтобы нравственный закон, провозглашающий свободу, осуществлялся в чувственном мире, где всё подчинено причинной необходимости? Без ответа на этот вопрос система Канта распадалась на две не связанные между собой половины.

Ответ Кант находит в способности суждения (Urteilskraft) — способности подводить частное под общее. В «Критике чистого разума» способность суждения выступала лишь как «подчинённая» функция рассудка, применяющая уже данные законы к конкретным случаям. В третьей критике Кант открывает у неё самостоятельное применение: рефлектирующее. Когда нам дано частное, а общее ещё только предстоит найти, способность суждения не подводит случай под готовый закон, а ищет закон для случая. Принцип такого поиска — принцип целесообразности природы: мы рассматриваем природу так, как если бы она была устроена соразмерно нашим познавательным способностям.

Книга состоит из введения и двух частей: «Критики эстетической способности суждения» и «Критики телеологической способности суждения». На первый взгляд, связь между красотой и организмами неочевидна, и многие читатели считают вторую часть чужеродной. Но для Канта обе части объединены одним принципом — субъективной целесообразности, которая в эстетике переживается как чувство удовольствия от формы предмета, а в телеологии мыслится как понятие о цели природы, необходимое для понимания живого.

Эстетическая способность суждения: анализ прекрасного

Первая часть книги посвящена суждениям вкуса — суждениям о прекрасном. Кант начинает с парадокса: эстетическое суждение единично («эта роза прекрасна»), субъективно (основано на чувстве удовольствия), но при этом претендует на всеобщее согласие, словно оно познавательное. Разрешение этого парадокса — главная задача аналитики прекрасного. Кант проводит её по четырём «моментам», следуя таблице категорий: качество, количество, отношение, модальность.

Первый момент: качество. Незаинтересованное удовольствие

Прекрасно то, что нравится без всякого интереса. Это знаменитое кантовское определение переворачивает привычные представления. Удовольствие может быть трёх родов: приятное (согласное с чувственностью), хорошее (одобряемое разумом) и прекрасное. Приятное всегда связано с заинтересованностью — мы желаем предмет, нам важно его существование (вкус вина, тепло, комфорт). Хорошее также предполагает интерес: моральное добро мы хотим осуществить, оно связано с волей и целью. Прекрасное же нравится нам исключительно в созерцании, независимо от того, существует ли предмет на самом деле и полезен ли он. Мы не желаем обладать прекрасным, нам достаточно его формы в представлении.

Из этого следует важное разграничение: удовольствие от прекрасного свободно от всякой чувственной склонности и всякого разумного расчёта. Именно поэтому суждение вкуса «чисто». Кант подчёркивает: кто спрашивает, прекрасен ли предмет, того интересует не то, зависит ли что-нибудь от существования предмета, а то, как мы судим о его простом созерцании. Это учение легло в основу всей последующей европейской теории «незаинтересованного» эстетического восприятия и повлияло на понятие эстетической дистанции в искусствоведении XX века.

Второй момент: количество. Всеобщность без понятия

Суждение вкуса единично по своей логической форме: я говорю «этот дворец прекрасен», а не «все дворцы прекрасны». Но вместе с тем я приписываю своему удовольствию всеобщую значимость — я требую, чтобы каждый согласился со мной. Эта всеобщность не логическая (она не выводится из понятий), а эстетическая: субъективная всеобщность. Когда я говорю, что предмет прекрасен, я подразумеваю, что каждый, кто будет созерцать его так же свободно и беспристрастно, испытает такое же удовольствие.

Почему я вправе этого требовать? Потому что моё удовольствие не основано ни на частном интересе, ни на личном своеобразии: раз я отвлёкся от всякой заинтересованности, во мне говорит не моя эмпирическая индивидуальность, а то общее, что свойственно познавательной способности всякого человека. Кант вводит здесь ключевое понятие — свободную игру познавательных способностей. При созерцании прекрасного воображение и рассудок приходят в состояние гармонического согласия, которое не определяется никаким понятием, но переживается как удовольствие. Поскольку познавательные способности (воображение и рассудок) одинаковы у всех людей, постольку это гармоническое состояние должно быть сообщаемым всем — отсюда и притязание на всеобщее согласие.

Важное следствие: о вкусе нельзя спорить в том смысле, в каком спорят о понятиях (доказательствами), но можно и должно рассуждать — то есть пытаться склонить других к согласию через обсуждение. Пословица «о вкусах не спорят» верна лишь наполовину: эмпирический вкус (предпочтения в еде, цветах, удобствах) действительно у каждого свой, но чистый вкус, касающийся прекрасного, претендует на общезначимость, и потому воспитание вкуса — реальная задача.

Третий момент: отношение. Целесообразность без цели

Прекрасное есть форма целесообразности предмета, поскольку она воспринимается в нём без представления о какой-либо цели. Это, пожалуй, самая тонкая и парадоксальная формула книги. Когда мы судим о предмете как о прекрасном, мы замечаем, что его части словно согласованы между собой, что форма предмета осмысленна, соразмерна нашим познавательным способностям, — но мы не можем указать, для чего она такова. Мы воспринимаем целесообразность формы, не относя её ни к какой определённой цели.

Кант различает свободную красоту (pulchritudo vaga) и просто приставную красоту (pulchritudo adhaerens). Свободная красота не предполагает никакого понятия о том, чем должен быть предмет: цветы, раковины, орнаменты, фантазии в музыке, абстрактные узоры. Приставная красота presupposes понятие о совершенстве предмета: красота человека, красота здания (церкви, дворца), красота коня — здесь мы судим и о красоте, и о том, насколько предмет отвечает своему назначению. Чистое суждение вкуса возможно только о свободной красоте; когда примешивается понятие цели, суждение становится частично интеллектуальным.

Отсюда следует радикальный вывод, определивший развитие искусства на два столетия вперёд: совершенство и польза — не свойства прекрасного как такового. Красота не сводится ни к правильности (соответствию понятия), ни к полезности. Более того, Кант замечает: в предмете, предназначенном для определённой цели, совершенство формы может даже мешать чистой красоте — как излишне правильные, «школьные» черты лица могут казаться скучными по сравнению с чертами, свободными от жёсткой правильности.

Четвёртый момент: модальность. Общий смысл и примерность

Прекрасное есть то, что познаётся без посредства понятия как предмет необходимого удовольствия. Но эта необходимость особого рода: не теоретическая (из понятий) и не практическая (из морального закона), а экзеплярная — необходимость примера. Суждение вкуса выступает как образец всеобщего правила, которое невозможно сформулировать понятийно, но которое проявляется в самом суждении и требует от других присоединиться к нему.

Условие возможности такого согласия Кант называет общим смыслом (sensus communis) — не «здравым смыслом» в обыденном значении, а идеей общего для всех чувства, то есть субъективным принципом, который определяет через чувство, а не через понятия, что нравится или не нравится. Общий смысл предполагает общезначимость познавательных способностей и способность к сообщению душевных состояний. Интересно, что Кант выводит его из необходимости сообщаемости знания: поскольку знание должно быть сообщаемым, должно быть сообщаемым и душевное состояние, в котором познавательные способности находятся в наибольшей гармонии, — а это состояние и есть чувство прекрасного.

Итог аналитики прекрасного можно выразить так: красота — это форма предмета, вызывающая свободную игру воображения и рассудка, переживаемую как незаинтересованное, субъективно-всеобщее удовольствие от целесообразности без цели. Это определение переводит эстетику из области психологии ощущений в область философии: прекрасное оказывается не свойством вещей самих по себе и не простой физиологической реакцией, а особым модусом отношения человека к миру.

Аналитика возвышенного

Второй раздел аналитики посвящён возвышенному — чувству, которое на первый взгляд противоположно прекрасному, но у Канта оказывается его необходимым дополнением. Если прекрасное связано с формой, границами, игрой и спокойным созерцанием, то возвышенное — с бесформенностью, безграничностью, потрясением и бурным движением души. Возвышенным мы называем то, что одним своим видом превосходит всякий масштаб чувств: безбрежный океан в бурю, грозовые тучи, звёздное небо, горные цепи, вулканы.

Математически и динамически возвышенное

Кант различает два вида возвышенного. Математически возвышенное — это то, что абсолютно велико, превосходит всякое сравнение и всякую возможность чувственного охвата: звёздное небо, пустыня, бесконечная равнина. Воображение здесь терпит неудачу: оно может бесконечно наращивать единицы измерения, но неспособно схватить бесконечное целое в одном созерцании. Эта неудача вызывает чувство боли и унижения чувственности — но одновременно чувство удовольствия, потому что сама невозможность охватить целое свидетельствует о наличии в нас способности мыслить бесконечность, то есть о способности разума, которая превосходит всякое чувственное созерцание. Ничто в природе не может быть названо возвышенным в строгом смысле: возвышенно не небо, а наше собственное мышление, которое при виде неба раскрывает своё сверхчувственное призвание. Как тонко замечает Кант, «звёздное небо называют возвышенным, но его нельзя называть так строго; возвышенным следует называть скорее наше душевное состояние при его созерцании».

Динамически возвышенное — это могущество природы, перед которым мы физически ничтожны: бушующее море, гроза, извержение вулкана, обвал. Такое зрелище внушает страх — но лишь при условии, что мы находимся в безопасности. Страх, переживаемый на безопасном расстоянии, открывает в нас иное измерение: мы сознаём, что, хотя как природные существа мы — пылинка перед стихией, как личности, наделённые разумом и моральным законом, мы не подвластны её силе. Природа может раздавить нас физически, но она не может принудить нашу волю признать её превосходство. Таким образом, возвышенное есть чувство уважения к собственному сверхчувственному назначению, вызванное контрастом между ничтожеством нашей природной оболочки и величием нашего разума.

Смысл возвышенного в системе Канта

Аналитика возвышенного выполняет в третьей критике важнейшую систематическую функцию: она обнаруживает родство эстетического чувства с моральным. Чувство возвышенного уже содержит в себе момент уважения — то самое чувство, которое в «Критике практического разума» есть единственная моральная «движущая сила». Эстетика перестаёт быть замкнутой областью приятных ощущений и оказывается подготовкой к морали: вкус и гений не могут сами породить нравственность, но возвышенное приучает душу уважать нечто высшее, чем чувственность. Кроме того, возвышенное требует, по Канту, наличия моральных идей уже развитой культуры: дикарь, по его спорному замечанию, увидит в грозовых тучах лишь угрозу, а не возвышенное зрелище. Здесь Кант, сам того не желая, наметил историческую и культурную обусловленность эстетических переживаний — идею, которую подхватят его критики.

Искусство, гений и эстетические идеи

Перейдя от природы к искусству, Кант даёт знаменитое определение: искусство отличается от природы, как делание (facere) отличается от действия (agere); произведение искусства — результат свободы, сознательной целесообразной деятельности, а не природного механизма. Пчелиный сот, сколь бы правильным он ни был, есть произведение природы; рубленое бревно, даже грубое, есть произведение искусства, ибо предполагает замысел.

Игра и серьёзность искусства

Искусство, по Канту, должно рассматриваться как игра, а не как труд: оно приятно само по себе, как занятие. Ремесло же — труд, неприятный сам по себе и привлекательный лишь своим результатом. Искусство прекрасно лишь тогда, когда оно выглядит как природа, хотя мы знаем, что оно искусство: произведение должно демонстрировать свободу от всяких оков произвольных правил, не обнаруживая натужности. А природа прекрасна, когда выглядит как искусство — когда мы видим в ней целесообразную форму. Эта формула взаимопревращения искусства и природы станет одной из центральных для романтизма.

От прекрасного искусства Кант отличает приятное искусство — искусство наслаждения (застольная музыка, занимательные рассказы), цель которого в простом развлечении. Прекрасное искусство есть такое, которое само по себе целесообразно и, не имея внешней цели, способствует nevertheless культуре душевных способностей для общения. Кант настаивает: искусство не сводимо ни к назиданию, ни к развлечению, ни к моральной проповеди — его ценность самодостаточна, но при этом оно незаметно облагораживает душу, делая её восприимчивой к моральному чувству.

Гений

Прекрасное искусство необходимо должно быть искусством гения. Гений Кант определяет как врождённую задаточность (ingenium), через которую природа даёт искусству правило. Ключевые черты гения: (1) оригинальность — способность создавать то, для чего невозможно дать никакого определённого правила; (2) примерность — создание гения должно служить образцом, мерилом для других, а не бессмысленной оригинальностью; (3) бессознательность процесса — гений не может описать, как родилось его произведение, и не в силах научить другого по правилам; (4) законодательство для искусства, а не для науки: Ньютон мог бы быть подражателем великого учёного, а Гомер — нет, ибо наука идёт по правилам, которые можно передать, искусство же требует творческого духа.

Эстетические идеи

Ядро гениальности Кант усматривает в способности создавать эстетические идеи. Эстетическая идея — это представление воображения, которое даёт повод много думать, но которому никакая определённая мысль, никакое понятие не могут быть адекватны; следовательно, никакой язык не может полностью его выразить. Она есть counterpart (аналог) идеи разума, которая, наоборот, есть понятие, которому не может быть адекватно никакое созерцание. Поэт пытается сделать чувственно наглядными идеи разума — Бога, смерть, славу, любовь, творение, — и тем самым расширяет разум, оживляя душу игрой представлений. В этом «расширении» и состоит эстетическая ценность великого искусства: оно говорит больше, чем можно выразить словами, вызывает бесконечные размышления, никогда не исчерпываемые понятиями.

Учение об эстетических идеях — один из самых плодотворных фрагментов книги. Оно объясняет, почему великие произведения неисчерпаемы, почему их истолкования множатся из века в век, почему искусство не переводится полностью на язык прозы. Фактически Кант здесь философски обосновывает герменевтическую бесконечность смысла художественного текста — идею, которая в XX веке станет центральной для теории интерпретации.

Дедукция суждений вкуса и антиномия вкуса

Кант формулирует антиномию вкуса. Тезис: суждение вкуса не основывается на понятиях, иначе о нём можно было бы спорить и решать его доказательствами. Антитезис: суждение вкуса основывается на понятиях, иначе, несмотря на всё его эмпирическое разнообразие, нельзя было бы даже препираться о нём и требовать от других согласия. Разрешение антиномии состоит в том, что оба положения верны, если под «понятием» в антитезисе разуметь не определённое понятие рассудка, а сверхчувственное, неопределимое понятие вообще — «чистый трансцендентальный разум понятия». Суждение вкуса основывается на смутном, недетерминирующем принципе, общем для всех людей, — на субъективной целесообразности предмета для способности суждения. Иными словами, всеобщность вкуса коренится не в свойствах предметов и не в логических правилах, а в общей для всех структуре познавательных способностей. Дедукция суждений вкуса, по Канту, может быть только одним: указанием на общий для всех субъективный принцип, который a priori определяет через чувство, что нравится или не нравится; эмпирические примеры такого согласия не доказывают и не нужны — притязание на всеобщность заключено в самом акте суждения.

Кант добавляет важное примечание о чувстве и красоте в перспективе общей для всех человечности: идеал красоты — не абстрактное понятие, а единичное представление, выражающее идею. Только человеческая фигура допускает идеал красоты, поскольку только человек как носитель моральности способен выражать в своём облике моральные идеи (доброту, чистоту души, силу духа). Красота есть символическое выражение морали — знаменитое 59-е параграф книги, где Кант развивает теорию символической гипотипозы: прекрасное есть символ нравственно доброго, и нравится нам оно не просто чувственно, но с притязанием на одобрение каждого другого. Кто любит цветы, птиц, музыку «без всякого интереса», тот предрасположен и к моральному интересу. Это положение связывает эстетику с этикой не внешне (искусство как средство воспитания), а внутренне: структура суждения вкуса аналогична структуре морального суждения — и там и здесь единичное оценивается с притязанием на всеобщность, свободно от эмпирического интереса.

Телеологическая способность суждения

Вторая часть книги обращена к природе как к системе целей. Здесь Кант решает задачу, которую поставила перед философией биология XVIII века: механическое объяснение природы (успешное в физике Ньютона) сталкивается с явлениями жизни, которые не поддаются редукции к движению материи. Как мыслить организм — существо, в котором каждая часть существует ради других и ради целого, а целое производит свои части?

Целесообразность природы как регулятивный принцип

Прежде всего Кант подчёркивает: целесообразность природы есть лишь субъективный, рефлектирующий принцип нашей способности суждения, а не объективное свойство вещей и не конститутивный принцип познания. Мы не знаем и никогда не узнаем, целесообразна ли природа сама по себе; но мы не можем судить о ней иначе, как предполагая её соразмерность нашему познанию. Логическая (формальная) целесообразность природы — принцип систематичности: природа словно устроена так, чтобы роды и виды подчинялись единой системе, а наши понятия охватывали её. Реальная (материальная) целесообразность касается отдельных вещей природы и приводит к понятию природных целей.

Организм как природная цель

Центральное понятие второй части — природная цель (Naturzweck). Вещь есть природная цель, если она сама себе причина и следствие, то есть причина самой себя. Кант формулирует два признака: во-первых, части вещи возможны лишь в отношении к целому (каждая часть существует только благодаря тому, что возможна в отношении ко всем остальным); во-вторых, части взаимно производят друг друга как по форме, так и по соединению. В часах одна часть существует ради другой, но не производит другую: часы собирает внешний мастер. В организме же каждая часть производит другую, целое организует себя само. Отсюда знаменитая формула: «В органическом произведении природы всё есть цель и вместе средство». Ничто в нём не бывает напрасно, бесцельно, и ничто нельзя приписывать слепому механизму природы.

Кант ясно осознаёт статус этого понятия: оно не объясняет, а направляет исследование. Мы обязаны (как рефлектирующая способность суждения) судить об организмах телеологически — спрашивать, для чего данный орган; но это суждение никогда не даёт нам объективного знания о производстве вещи. Вывод Канта резок и поныне звучит вызывающе: «Совершенно несомненно, что мы не можем достаточно познать органические существа по одним лишь механическим принципам природы, а ещё менее — объяснить их… Для человеческого разума было бы абсурдно даже надеяться, что когда-нибудь может явиться ещё какой-нибудь Ньютон, который сделает понятным хотя бы производство одной травинки по законам природы, не упорядоченным согласно намерению; такую проницательность надо абсолютно отказать людям». Эта формула — «Ньютона травинки не будет» — вызвала бурные споры на два столетия: её цитировали и виталисты, и их противники; после Дарвина многие сочли её опровергнутой, но философы науки XX века отметили, что Кант говорил не о невозможности эволюционного объяснения, а о принципиальной ограниченности механистической модели его времени — вопрос о статусе телеологии в биологии обсуждается и сегодня.

Система целей природы и конечная цель

Рассмотрев отдельный организм, Кант переходит к природе как целому. Телеологическое суждение побуждает нас мыслить всю природу как систему целей, в которой вещи взаимно служат целями друг друга: травы для скота, дождь для растений. Но система целей требует вершины — существа, которое было бы не только средством, но конечной целью природы. Такой конечной целью (Endzweck) может быть только человек — но не как природное существо (в ряду животных человек так же подчинён разрушительным силам природы), а человек как ноумен, как существо, способное составить себе понятие о целях и из совокупности целесообразно устроенных вещей вывести образ системы целей. Строго говоря, конечная цель — это человек, подчинённый моральному закону: моральная личность, способная к безусловной ценности. Природа, таким образом, в телеологической перспективе мыслится как арена и условие осуществления свободы; культура есть высшая цель, которую природа может иметь в отношении человеческого рода, — в том числе культура дисциплины, обуздывающая животное начало и освобождающая волю для выбора высшего.

Антиномия телеологической способности суждения и её разрешение

Антиномия формулируется так. Тезис максимы способности суждения: всякое порождение материальных вещей и их форм должно оцениваться как возможное лишь по механическим законам. Антитезис: некоторые порождения материальной природы нельзя оценивать как возможные по одним лишь механическим законам (для их оценки требуется иной принцип — принцип целесообразных причин).

Разрешение антиномии Кант видит в различении определяющей и рефлектирующей способности суждения. Обе максимы суть не объективные положения о производстве вещей, а субъективные правила для исследования. Механистическая максима предписывает исследовать природу механически, насколько мы можем; телеологическая — там, где механика бессильна, прибегать к принципу целей. Противоречия нет, потому что ни одна из максим не утверждает объективно, что вещи произведены тем или иным способом: мы лишь судим о них. Более того, Кант требует доводить механическое объяснение так далеко, как только возможно, прежде чем прибегать к телеологии; телеологическое суждение не освобождает от исследования причин. Истинное единство обоих принципов возможно лишь в идее сверхчувственного субстрата природы, к которому восходит рефлектирующая способность суждения, — но познать этот субстрат мы не можем. Фактически Кант предвосхищает современные представления о дополнительности описаний: один и тот же объект может требовать разных, несводимых друг к другу языков описания, каждый из которых регулятивен, а не онтологичен.

Телеология, теология и этика: методология телеологической способности суждения

В методологии Кант обсуждает вопрос, ведёт ли телеология к теологии. Физикотеология — попытка заключить из целесообразности природы к премудрому Творцу — впечатляет разум и способна пробудить удивление, но не даёт теоретического знания: она опирается на эмпирические данные и не может вывести совершеннейшее существо; к тому же принцип целесообразности субъективен и регулятивен. Этно-теология (из целей, которые ставят себе люди) ещё слабее. Поэтому Кант предлагает иной путь: морально-теологический. Понятие о Боге как о моральном владыке мира выводится не из созерцания природы, а из практического разума — из требования, чтобы высшее благо (соединение добродетели и счастья) было возможно. Телеология природы приобретает смысл лишь в соединении с этикой: мы вправе рассматривать природу как систему целей и как подготовленную для осуществления моральных целей, поскольку моральный закон обязывает нас содействовать высшему благу в мире. Так вторая часть книги возвращается к задаче всей третьей критики: природа и свобода соединяются не в теоретическом познании (оно ограничено феноменами), а в практическом измерении — через моральную веру и телеологическое рассмотрение природы, в котором человек мыслит себя конечной целью творения.

Кант предупреждает о двух опасностях: спинозизм (природа как единая субстанция, где целесообразность есть лишь единство субстрата, а не разум — учение, которое Кант считает бессодержательным, но внутренне непротиворечивым, в отличие от грубого фатализма) и гиологизм (оживление материи), а также теизм и демонизм в телеологии. Никакое теоретическое доказательство бытия Бога из целей природы невозможно; телеология есть лишь подготовка к моральной теологии и не должна выдавать себя за науку о сверхчувственном.

Единство критической системы: зачем всё это нужно

Главный систематический итог книги Кант формулирует так: способность суждения посредством своего принципа целесообразности природы служит связующим звеном между рассудком (законодательствующим для природы) и разумом (законодательствующим для свободы). Она не даёт самостоятельного объективного познания, но делает мыслимым переход: природа рассматривается как содержащая формы, соразмерные нашим способностям (в красоте), и системы целей, совместимые с моральным призванием человека. Без этой третьей способности философская система повисла бы в воздухе: моральная цель не имела бы никакой опоры в природе, а красота оставалась бы случайным придатком полезного мира.

Таблица faculties в введении книги: познание — рассудок — законодательство для природы; чувство удовольствия и неудовольствия — способность суждения — целесообразность без собственного законодательства; желание — разум — законодательство для свободы. Три критики замыкаются в целостную архитектуру душевных способностей. Красота при этом есть «символ морали», возвышенное — «подготовка к моральному чувству», телеология — «морально-теологическая перспектива на природу». Все три нити сплетаются в одну: человек как существо, стоящее на границе природы и свободы.

Влияние и критика книги

Влияние «Критики способности суждения» трудно переоценить. Шиллер в «Письмах об эстетическом воспитании человека» развил кантовскую идею эстетического состояния как свободы в чувственности и сделал эстетику средством исцеления расколотого человека. Немецкие романтики (Шлегель, Шеллинг в «Системе трансцендентального идеализма», ранний Гёте, друживший и полемизировавший с Кантом) опирались на учение о гении, об эстетических идеях и о тождестве искусства и природы; Гёте, читавший Канта в 1790-е, признавался, что третья критика дала ему новый взгляд на единство искусства и природы. Гегель критиковал кантовский субъективизм — сведение прекрасного к субъективному состоянию — и стремился построить объективную философию искусства, но сама проблематика была задана Кантом. Шопенгауэр, признававший себя единственным подлинным продолжателем Канта, переосмыслил эстетическое созерцание как освобождение от воли. Ницше, полемизируя с «незаинтересованностью», строил свою эстетику на воле к власти, но отталкивался именно от кантовских формул.

В XX веке Кантову эстетику развивали неокантианцы, феноменологи (Гуссерль, Ингарден), теоретики искусства (Клагес, Дильтей — у последнего герменевтика прямо выросла из кантовской идеи понимания исторической жизни), франкфуртская школа (Адорно в «Эстетической теории» мыслит искусство через кантовскую незаинтересованность и эстетические идеи). Ханна Арендт, читавшая в поздних лекциях курс по кантовской «Критике способности суждения», видела в суждении вкуса модель политического суждения — способности судить о частном с притязанием на согласие сообщества, «мысля в присутствии других». В англоязычном мире кантовская эстетика была воскрешена работами Поля Гайера, Ханны Гинсборг и дискуссиями о «непонятийном содержании» эстетического опыта.

Критика книги шла по нескольким линиям. Во-первых, упрек в субъективизме: если красота есть лишь состояние наших способностей, то объективная эстетика невозможна (Гегель). Во-вторых, в формализме: кантовское учение о незаинтересованности и форме трудно применимо к содержательным, сюжетным, трагическим искусствам — поэзии, драме, роману; сам Кант, впрочем, ставил поэзию на первое место среди искусств именно за свободу игры и богатство эстетических идей. В-третьих, в аисторизме: социология искусства (Бурдьё) показала, что «чистый вкус» сам есть продукт социального различения и что незаинтересованность — идеология господствующих классов. В-четвёртых, телеологическая часть критиковалась и за «ньютоновскую травинку» (после Дарвина механистическое объяснение адаптаций стало возможным — хотя статус телеологического языка в современной биологии, особенно в понятии функции, продолжает обсуждаться: философы биологии — от Майра с его «этиологическим» анализом функции до Деннета с идеей «намеренной установки» — фактически подтверждают кантовское различение объективной причины и регулятивной перспективы). Тем не менее даже критики признают: понятийный аппарат эстетики и философии биологии до сих пор вращается вокруг проблем, поставленных Кантом в 1790 году.

Практические выводы для читателя

Хотя «Критика способности суждения» — книга сугубо теоретическая, из неё можно извлечь несколько практических уроков, актуальных и сегодня.

• Учитесь различать приятное и прекрасное. Не всё, что «нравится» (комфортно, привычно, льстит вкусу), есть предмет эстетического суждения. Спрашивая себя, прекрасен ли предмет, попробуйте отвлечься от вопроса, полезен ли он вам и желаете ли вы им обладать, — и только тогда судите. Эта дисциплина взгляда обогащает опыт: музей, природа, архитектура открываются иначе, когда перестаёшь оценивать их через призму потребления.
• Воспитывайте вкус через общение о нём. Вкус не доказывается, но развивается в рассуждении — в разговорах о прочитанном, увиденном, услышанном, где каждый пытается склонить других к своему суждению, не апеллируя к авторитету. Кантовский sensus communis — это практика: судить, «мысленно становясь на место всякого другого».
• Ищите в искусстве эстетические идеи. Великое произведение то, о котором можно думать бесконечно и которое не пересказывается в двух словах без остатка. Если после книги или фильма остаётся ощущение неисчерпанности — перед вами работа гения, а не ремесленная поделка по правилам.
• Не бойтесь возвышенного. Переживание подавляющей мощи природы или необъятности космоса — не только страх, но и напоминание о том, что человеческое достоинство не измеряется физической силой и масштабом. Это чувство — прививка против как ничтожества, так и гордыни.
• В отношении к живому сочетайте два подхода. Изучая организмы, экосистемы, общества, используйте причинно-механический анализ там, где он работает, но не забывайте о функционально-целесообразной перспективе: части живого целого осмысленны лишь в отношении к целому. Это принцип дополнительной, а не взаимоисключающей оптики — урок, полезный и биологу, и менеджеру, и врачу.
• Помните о цели в самом себе. Телеология Канта ведёт к выводу: высшая цель природы — человек как моральное существо. Любая природная целесообразность, любой прогресс культуры осмысленны лишь постольку, поскольку служат осуществлению свободы и морального закона. Польза без нравственного измерения — путь в никуда.

Заключение

«Критика способности суждения» — книга о границах и переходах. Она показывает, что между холодным царством законов природы и строгим царством морального долга существует обитаемая область — область чувства: красоты, возвышенного, живой целесообразности. Эта область не даёт знания и не предписывает обязанностей, но делает человеческое существование целостным: она позволяет нам переживать природу как соразмерную нашему духу и мыслить её как арену нашей свободы. Кант не оставил готовых рецептов — он оставил понятийный инструментарий, которым философия, искусствоведение и биология пользуются по сей день: незаинтересованность, свободная игра способностей, целесообразность без цели, эстетическая идея, гений, возвышенное, природная цель, саморганизация, регулятивный принцип. Прочесть третью критику — значит не просто ознакомиться с историей философии, но научиться судить: о красоте — с притязанием на согласие всех, о живом — с уважением к его самоорганизации, о мире в целом — как о пространстве, где свобода не бессмысленна. Это тяжёлое, требующее терпения чтение, но оно вознаграждает тем редким состоянием, которое Кант ценил выше всего: расширенным образом мыслей, при котором человек судит не из своей эмпирической скорлупы, а с точки зрения всеобщего человеческого разума.