Джакомо Казанова «История моей жизни»: разбор книги, идеи и значение мемуаров

Среди огромного массива мемуарной литературы эпохи Просвещения особое, ни на что не похожее место занимают мемуары венецианского авантюриста Джакомо Джироламо Казановы — «История моей жизни» (Histoire de ma vie). Это произведение, написанное на французском языке стареющим искателем приключений в замке Дукс в Богемии, давно переросло рамки жанра любовных воспоминаний и стало одним из важнейших исторических и литературных документов XVIII столетия. В сознании массового читателя имя Казановы сделалось нарицательным — синонимом неутомимого соблазнителя, однако подлинная ценность его мемуаров неизмеримо шире: это грандиозная панорама европейской жизни от Венеции и Парижа до Варшавы, Петербурга, Константинополя и Лондона, это энциклопедия нравов, это философский трактат о свободе, наслаждении и человеческом достоинстве, замаскированный под приключенческий роман.

Как литературный критик и редактор, много лет работающий с мемуарной прозой, я берусь утверждать: «История моей жизни» — один из самых недооценённых текстов в русской читательской традиции. Его привыкли воспринимать либо как эротическое чтение, либо как исторический анекдот. Между тем перед нами произведение редчайшей искренности, в котором автор не оправдывается, не лукавит перед потомками и не выстраивает себе бронзовый памятник. Казанова пишет о себе с той же иронической дистанцией, с какой пишет о королях и папах, — и именно эта интонация делает его книгу подлинной литературой.

Автор: человек, придумавший себя сам

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции, в семье актёров театра «Сан-Самуэле». Его отец Гаэтано Казанова был актёром и танцовщиком, мать Дзанетта Фарусси — актрисой; по линии отца семейство имело корни в Парме и Арагоне. Родители прочили мальчику церковную карьеру: он рано проявил способности к наукам, учился в семинарии в Падуе, демонстрировал блестящую память и живой ум. Однако церковная стезя не задалась — юного Джакомо исключили из семинарии за аморальное поведение, и это стало первой из множества метаморфоз его жизни.

Далее биография Казановы читается как приключенческий роман: солдат, скрипач, аббат, врач, алхимик, кабатчик, дипломатический курьер, шпион, библиотекарь, писатель, драматург, философ, масон, игрок, путешественник. Он знал латынь и греческий, свободно говорил по-французски, итальянски, испански, немного по-английски и по-немецки, разбирался в математике, химии, юриспруденции, медицине и оккультных науках. Именно эта универсальная образованность, соединённая с авантюрной жилкой, позволяла ему входить в любые круги европейского общества — от карточных притонов до королевских дворов.

Важно понимать культурный контекст: XVIII век был эпохой, когда социальная мобильность ещё не оформилась в систему, но таланты уже не могли удерживаться сословными перегородками. Казанова — типичный продукт этой переходной эпохи: человек без состояния и без титула (титул шевалье де Сенгальт он, по его собственному признанию, присвоил себе сам), который прокладывает себе путь исключительно остроумием, обаянием, смелостью и знанием человеческой природы. В этом смысле его мемуары — документ о рождении современного самоопределяющегося индивида.

История создания книги

К концу жизни фортуна, столько лет благоволившая Казанове, отвернулась от него. В 1785 году шестидесятилетний авантюрист, измотанный странствиями, долгами и болезнями, принял предложение графа Йозефа Карла Вальдштейна, чешского аристократа и собрата по масонской ложе, занять должность библиотекаря в замке Дукс близ Теплице. Это была тихая, обеспеченная гавань — но для человека, полжизни прожившего в движении, заточение в провинциальном замке оказалось испытанием.

Именно здесь, в Дуксе, в 1789–1798 годах Казанова пишет свои мемуары. Повод был почти случайным: граф Вальдштейн, заметив уныние библиотекаря, посоветовал ему заняться литературным трудом, чтобы скоротать время. Казанова взялся за перо — и не отрывался от него почти десять лет, исписав, по разным оценкам, около пяти тысяч страниц. Он работал по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, сам переписывал набело свой текст, сам переплетал тома. В предисловии он признаётся, что пишет ради удовольствия вспоминать, что воспоминание о пережитом наслаждении возвращает ему это наслаждение, и что он не собирается ни каяться, ни поучать.

Язык мемуаров — французский. Выбор примечателен: французский был lingua franca европейской аристократии и литературы XVIII века, и Казанова, всю жизнь блиставший в салонах, хотел быть понятным всей образованной Европе. Он писал без черновиков, потоком, отсюда — знаменитая непосредственность его стиля, его «говорливость» в лучшем смысле слова: читатель словно сидит напротив обаятельного собеседника, который вспоминает свою жизнь, перескакивая с одного на другое, но никогда не теряя нити.

Казанова умер 4 июня 1798 года в Дуксе, не дождавшись публикации своего главного труда. Судьба рукописи оказалась драматичной и запутанной: племянник Казановы передал её издателю Фридриху Арнольду Брокгаузу, и в 1820-х годах вышло первое издание — но сильно сокращённое и приукрашенное. В течение всего XIX века по Европе гуляли десятки «цензурных» и «расширенных» версий мемуаров, часто с фантастическими добавлениями, что изрядно повредило репутации подлинного текста. Лишь в 1960-х годах издательство Brockhaus выпустило полную оригинальную рукопись в двенадцати томах, а в 2010 году рукопись «Истории моей жизни» была приобретена Национальной библиотекой Франции за рекордную для рукописей сумму — около девяти миллионов евро, что стало формальным признанием её статуса мирового культурного достояния.

Структура и содержание

Мемуары охватывают жизнь автора с рождения до 1774 года, когда Казанова, вернувшись из многолетних странствий, окончательно покинул Венецию. Последние двадцать четыре года его жизни в книге не описаны. Композиция в целом хронологическая, но свободно организованная: Казанова делит жизнь на главы-периоды, внутри которых повествование течет ассоциативно — за любовной историей может следовать рассуждение о вексельных курсах, за описанием бала — философский спор.

Детство и юность в Венеции

Первые главы посвящены венецианскому детству: болезненный мальчик, которого лечат «магическим» ритуалом в гондоле у ведьмы, покровительство венецианского сенатора Джанматтео Брагадина, увидевшего в юноше недюжинные способности, учёба, первые любовные увлечения, скитания по Италии. Уже здесь заметен ключевой мотив всей книги: Казанова с юности умеет производить впечатление на сильных мира сего и извлекать выгоду из собственной одарённости. Он служит у кардинала Аквавивы в Риме, попадает в армию, дезертирует, возвращается в Венецию, где устраивается скрипачом в театре — и однажды случай возносит его: спасённый им от апоплексического удара сенатор Брагадин становится его покровителем и обеспечивает ему положение в высшем венецианском свете.

Побег из Пьомби — центральный эпизод мемуаров

Самая знаменитая страница книги — заключение и побег из венецианской тюрьмы Пьомби в 1755–1756 годах. Казанову арестовали по обвинению инквизиторов государства — расплывчатому, но грозному: ему вменялись вольнодумство, связи с масонами, аморальное поведение, занятия оккультными науками. Его поместили в свинцовые камеры под крышей Дворца дожей — душную тюрьму, из которой, как считалось, не сбежать. Казанова описывает месяцы заключения с поразительной психологической точностью: борьба с отчаянием, изобретение способов сохранить рассудок, тайная переписка с соседом-узником монахом Бальби с помощью записок и книги, обмен инструментами, подготовка побега. В ночь на 1 ноября 1756 года он с Бальби пробили потолок камеры, перебрались в канцелярию Дворца дожей, спустились по сплетённым из простыней верёвкам с высоты нескольких метров и вышли на свободу, сев в гондолу до материка.

Этот эпизод — не просто авантюрная байка. Для Казановы побег стал доказательством его жизненной философии: воля, разум и дерзость способны одолеть любые стены. Он всю жизнь гордился этим подвигом больше, чем всеми любовными победами, и в мемуарах он описан с почти романической тщательностью. Любопытно, что это был единственный побег из Пьомби за всю историю тюрьмы — Казанова прославился тем, чего не удавалось никому.

Париж, казначейство и лотерея

После побега Казанова оказывается в Париже середины 1750-х годов. Здесь раскрывается ещё одна грань его личности — деловая хватка. Он входит в круг финансово-административной элиты, знакомится с аббатом де Берни (будущим кардиналом и министром иностранных дел) и мадам де Помпадур, участвует в организации государственной лотереи — предприятия, которое приносит ему огромное состояние. Казанова подробно описывает механизм лотереи, вексельные операции, основание шёлкопрядильной мануфактуры. Он становится одним из богатейших частных лиц Парижа, живёт в особняке, держит экипажи, играет по-крупному.

Эти страницы — ценнейший исторический источник по финансовой истории Франции накануне революции. Казанова понимал деньги как инструмент свободы, и его рассуждения о кредите, спекуляции и риске звучат на удивление современно. Впрочем, фортуна переменчива: значительная часть состояния уйдёт в карты и неудачные предприятия, и сам он прокомментирует это с философским спокойствием человека, для которого деньги — средство, а не цель.

Странствия по Европе: Голландия, Англия, Германия, Польша, Россия

Изгнанный из Франции из-за дуэли с польским офицером графом Браницким (Казанова ранил противника, но сохранил ему жизнь и позже помирился с ним), он начинает череду странствий, составляющих добрую половину книги. Голландия — деловые переговоры и спасение своей семьи от нищеты; Швейцария — знаменитая встреча с Вольтером в Ферне, которого Казанова нашёл язвительным и скупым, и с Альбрехтом фон Галлером; Флоренция, Рим, Неаполь — бесконечные интриги и знакомства; Вена, где его принимает фельдмаршал Даун; Мюнхен, где курфюрст предлагает ему остаться при дворе.

Отдельного разбора заслуживают главы о России (1765 год). Казанова проводит в Петербурге несколько месяцев, добивается аудиенции у Екатерины II и описывает знаменитый разговор с императрицей, в котором она, среди прочего, обсуждает с ним планы колонизации Сибири и реформы календаря. Его записки о России — проницательный, хотя и пристрастный взгляд западноевропейца: он восхищается энергией императрицы, отмечает тяжесть крепостничества, описывает придворный этикет, русские морозы, нравы знати и простонародья. Это один из первых в европейской мемуаристике объёмных и при этом не дипломатически-сухих портретов екатерининской России.

Варшавский период (1766) включает дуэль с Браницким, бурный роман с примадонной Катариной Габриэли (la Charlotte), ради которой Казанова едва не разорился, и знакомство с королём Станиславом Августом Понятовским — образованнейшим монархом Европы, с которым он ведёт долгие беседы о Просвещении. Затем — Вена, Пруссия (встреча с Фридрихом II, который предлагает ему место воспитателя наследника), Испания (арест, тюрьма в Барселоне, где он едва не погиб), Лондон (разочарование в англичанах, разорение, история с Генриеттой), и возвращение в Италию.

Женщины Казановы

Говорить о книге и не сказать о главной причине её скандальной славы было бы лукавством. Казанова описывает более сотни любовных историй, и именно они создали ему репутацию «величайшего любовника всех времён». Однако внимательное чтение показывает: женщины в его мемуарах — не трофеи и не статистки. Среди них — аристократки и актрисы, монахини и швеи, учёные дамы и авантюристки, каждая со своим характером, умом и волей. Некоторые истории заканчиваются взаимной благодарностью и многолетней дружбой.

Выделяются несколько образов. Анриетта — загадочная молодая женщина, с которой Казанова провёл счастливейшие месяцы в Парме; её имя осталось неизвестным даже ему, а на стекле их комнаты она написала алмазом: «Ты забудешь и Анриетту» — пророчество, которое не сбылось, потому что он помнил её всю жизнь. М.М. — блестящая венецианская аристократка, философствующая развратница, читавшая Гольбаха и Гельвеция, чьи отношения с Казановой вписаны в сложные схемы, характерные для либертенской культуры века. Тереза, Нанетта и Мартина, Анжелика, Катерина — галерея портретов, из которой складывается, возможно, самое полное в мировой литературе свидетельство о женской жизни XVIII века, увиденной изнутри, с уважением и без морализаторства.

Ключевой принцип Казановы-любовника, который он сам формулирует в мемуарах: он никогда не принуждал, всегда стремился к взаимности, расставался без сцен и считал, что счастье женщины — часть его собственного счастья. Для эпохи, когда в высшем свете процветали и сводничество, и циничная торговля связями, такая позиция была, как ни парадоксально, почти прогрессивной. Современные исследователи справедливо указывают, что «История моей жизни» — это в том числе документ об эволюции понятия согласия и взаимности в интимных отношениях.

Философия жизни Казановы

Гедонизм без раскаяния

Мировоззрение Казановы часто называют гедонистическим, и это верно, но с важными уточнениями. Его гедонизм — не животный, а просвещённый: он наслаждается не только телом, но и умом, искусством, беседой, красотой математики и стихов. Он — материалист в духе Гассенди и Гольбаха, которого читал и с которым спорил: нет бессмертной души, есть жизнь здесь и сейчас, и долг человека перед собой — прожить её полно. «Я всегда находил, что главное занятие в жизни — наслаждаться; я убеждён, что создан для этого», — примерно так формулирует он своё кредо.

При этом его гедонизм удивительно лишён цинизма. Казанова не презирает людей, которыми пользуется, и не стыдится того, чем пользовались они. Он описывает свои проделки — аферы с «каббалой» (он действительно несколько лет обманывал доверчивых богачей, якобы извлекая клады с помощью оккультных расчётов), фальшивые векселя, шулерские уловки — без малейшего желания оправдаться, но и без позы грешника. Эта этическая ровность тона — одна из главных литературных удач книги: автор не просит у читателя ни снисхождения, ни восхищения.

Свобода как высшая ценность

Если искать в мемуарах сквозную идею, то это идея свободы. Свобода для Казановы конкретна и почти физична: это возможность сорваться с места и уехать, не зависеть от покровителя, не сидеть в тюрьме (и бежать, если посадят), не иметь господина. Он отверг предложения остаться при дворах Фридриха II и в Мюнхене, потому что придворная служба означала потерю независимости. Характерно, что и в конце жизни, приняв место библиотекаря у графа Вальдштейна, он тяготился именно несвободой — и компенсировал её свободой воспоминания, в котором он вновь был хозяином своей судьбы.

Эта философия делает мемуары актуальными и сегодня. Казанова — предтеча современного «портативного» человека, который строит идентичность не из происхождения и должности, а из опыта, связей и умений. Его жизненная стратегия — сеть знакомств, репутация, мобильность, умение презентовать себя — по сути, прообраз современного социального капитала.

Судьба, случай и стоицизм

Над всей книгой витает тема Фортуны. Казанова верит в случай, обожает лотереи и азартные игры, но при этом — и это важное противоречие — никогда не жалуется на удары судьбы. Потеря состояния, изгнания, тюрьмы, неудачи принимаются им с почти стоическим равновесием: «Я всегда считал, что когда человек твёрдо решит добиться успеха в каком-нибудь предприятии… он его добьётся», и одновременно — когда игра проиграна, он встаёт из-за стола без сожалений. Сочетание дерзкой активности и философской невозмутимости перед лицом потерь — пожалуй, самый практичный урок его мемуаров.

Литературное и историческое значение

С литературной точки зрения «История моей жизни» — шедевр непроизвольного стиля. Казанова не стремился к отделке фразы; он писал так, как говорил, и получилась проза удивительной энергии — длинные периоды, живая речь, точные детали быта, мгновенные портреты. Стефан Цвейг в знаменитом эссе о Казанове сравнивал его мемуары с творениями Стендаля и утверждал, что это единственный великий автопортрет европейской литературы, равный по силе великим романам. Артур Шницлер, Генрих Манн, Федерико Феллини — вот лишь часть списка творцов, вдохновлявшихся Казановой.

С исторической точки зрения ценность книги трудно переоценить. Это, по сути, единственный подробный eyewitness-отчёт о повседневной жизни всей Европы XVIII века «изнутри» — глазами человека, который был везде и всюду, снизу доверху. Историки используют мемуары как источник по истории Венецианской республики (описание работы инквизиции, казино-ридутто, карнавалов), по истории финансов Франции, по истории театра (Казанова лично знал Гольдони и описывает его реформы), по истории медицины (он одним из первых в Европе пропагандировал прививки от оспы и описывает их внедрение), по истории России и Польши. Детали быта — от меню обедов до устройства почтовых станций, от цен на экипажи до кроя платьев — делают мемуары бесценным справочником по материальной культуре эпохи.

При этом критики справедливо предупреждают: Казанова — ненадёжный рассказчик в фактах. Он ошибается в датах, именах, преувеличивает суммы и число побед, мифологизирует себя. Современное источниковедение (работы Жаклин Хельман, Хельмута Зехтбла, Элизабет Абботт) показало, что примерно две трети фактической канвы подтверждаются внешними источниками, но детали часто искажены. Читать мемуары нужно с установкой: это не протокол, а художественная правда памяти — и в этом качестве они даже выигрывают.

Ключевые идеи книги

• Жизнь как произведение искусства. Казанова сознательно конструирует свою биографию как сюжет: каждый период жизни имеет завязку, кульминацию и финал, а сам он — герой-протагонист, который всегда играет главную роль, но играет мастерски, а не лживо.
• Свобода превыше безопасности. Отказ от придворных карьер, постоянные побеги, готовность начать жизнь с нуля в сорок и пятьдесят лет — цена независимости высока, но Казанова платит её охотно.
• Взаимность в любви и дружбе. Наслаждение имеет ценность только как разделённое; принуждение разрушает саму природу удовольствия — мысль, проходящая через всю книгу.
• Знание как универсальная валюта. Образованность позволяет Казанове говорить на равных с Вольтером и Фридрихом II, а практические навыки (медицина, математика, химия) не раз спасают его от нищеты и тюрьмы.
• Память как способ продления жизни. Писать мемуары для Казановы — значит жить дважды: «Я вспоминаю, чтобы насладиться снова». Творческое воспоминание — его ответ старости и одиночеству.
• Случай — соавтор судьбы. Почти все повороты его жизни — счастливые или гибельные — начинаются со случайной встречи или стечения обстоятельств; умение быть готовым к случаю — ключевой навык героя.

Практические выводы для современного читателя

1. Инвестируйте в широкое образование. Казанова выживал в любой стране и любом обществе, потому что знал языки, науки и искусства. Сегодня эта стратегия называется междисциплинарностью — и она работает не хуже, чем в XVIII веке.
2. Стройте сеть, а не иерархию. Его сила была не в должности, а в сотнях горизонтальных связей по всей Европе. Современный нетворкинг — прямой наследник казановской стратегии «быть всем интересным».
3. Умейте отпускать потери. Проиграв состояние, он не тратил силы на сожаления. Психологи назвали бы это здоровой когнитивной переоценкой: прошлый убыток не должен определять будущее решение.
4. Готовьтесь к возможности побега. Подготовка побега из Пьомби заняла месяцы: инструменты, союзники, план, терпение. В современной проекции — это про финансовую подушку, альтернативные варианты карьеры и психологическую устойчивость в кризис.
5. Пишите. Литературный труд на склоне лет дал Казанове смысл, славу и бессмертие. Мемуары, дневники, рефлексивные практики — инструмент не только самовыражения, но и психического здоровья.
6. Отделяйте репутацию от самообмана. Урок-предостережение: Казанова был мастером производить впечатление, и часть его афер строилась на эксплуатации чужой доверчивости. Современному читателю стоит брать его энергию и обаяние, но помнить о цене манипуляций.
7. Путешествуйте осмысленно. Его странствия были не туризмом, а образованием: везде он изучал местное устройство, заводит полезные знакомства, сравнивал нравы. Путешествие как метод мышления — ещё один казановский принцип.

Рецепция и наследие

Посмертная судьба книги парадоксальна. В XIX веке, когда вышли первые издания, мемуары были восприняты преимущественно как порнография: их читали тайком, рецензировали с негодованием, цитировали выборочно. Имя Казановы быстро мифологизировалось: из реального человека он превратился в персонажа — героя пьес, опер, бесчисленных фильмов. Достаточно назвать фильм Федерико Феллини «Казанова» (1976) с Дональдом Сазерлендом или комедию «Казанова» (2005) с Хитом Леджером, чтобы увидеть диапазон интерпретаций — от мрачно-гротескной до сентиментальной.

Лишь во второй половине XX века, после публикации полной рукописи, академическое сообщество признало в Казанове серьёзного автора. Сегодня «История моей жизни» изучается как исторический источник, как памятник литературы и как феномен самопрезентации личности. На русском языке мемуары издавались в переводах, начиная с дореволюционных времён, и наиболее авторитетными считаются переводы советского и постсоветского периодов; читателю стоит выбирать издания, основанные на полном тексте Brockhaus, а не на переработках XIX века.

Стефан Цвейг, писавший о Казанове в ряду «Трёх певцов своей жизни» (наряду со Стендалем и Толстым), заметил парадоксальную вещь: Казанова прожил самую обычную по содержанию жизнь авантюриста своего века — таких были сотни, — но он единственный сумел рассказать о ней так, что жизнь стала искусством. «Он не был великим поэтом, он не был великим мыслителем, — писал Цвейг, — но он совершил единственный и неповторимый подвиг: он превратил себя самого в бессмертный сюжет». В этом, пожалуй, и состоит главная тайна обаяния книги.

Заключение: почему это стоит прочитать сегодня

«История моей жизни» — книга, которую легко неправильно взять в руки. Если ждать от неё только эротических приключений, она покажется избыточной и разговорчивой; если ждать исторического протокола — раздражат неточности. Но если читать её как то, чем она является на самом деле — грандиозный монолог человека, который решил не упустить ни одного мгновения своей жизни и в конце честно отчитался перед собой, — она раскрывается как одна из самых живых книг, когда-либо написанных.

Казанова не был святым, и не пытался им казаться. Он был обманщиком, игроком, эгоистом — и одновременно добрым другом, щедрым любовником, отважным узником, талантливым писателем. В его противоречивости больше правды о человеке, чем в иных исповедях, написанных с намерением понравиться. Читать его мемуары — значит получить приглашение в XVIII век без билета и без гида: вы садитесь в гондолу, выходите на парижскую биржу, ужинаете с Вольтером, бежите по свинцовой крыше Дворца дожей — и всё это от первого лица, без стыда и без прикрас.

Для историка это бесценный источник; для психолога — уникальный документ человеческой витальности; для писателя — школа интонации; для обычного читателя — десять томов чистого наслаждения. Немногие книги могут похвастаться тем, что дают сразу всё это. «История моей жизни» — может. И спустя почти два с половиной столетия после того, как стареющий библиотекарь в богемском замке обмакнул перо в чернила, она остаётся, по выражению одного критика, «самым искренним романом XVIII века — с той лишь разницей, что это не роман».