Платон «Государство»: краткое содержание, разбор идей и аллегории пещеры

«Государство» (по-гречески «Πολιτεία», что точнее переводится как «Полития» или «Устройство государства») — центральный труд Платона, написанный около 375 года до н. э., в период расцвета его философской школы — Академии. Это не трактат в привычном смысле, а большой диалог в десяти книгах, действие которого разворачивается в портовом районе Афин — Пирее, в доме богача Кефала. Формально участники беседуют о справедливости, но фактически Платон создаёт первую в европейской традиции всеобъемлющую модель идеального общества, соединяя этику, политику, психологию, метафизику, теорию познания и педагогику в единое целое. Для современного читателя «Государство» — это одновременно фундамент западной политической философии, источник знаменитых аллегорий (пещера, кольцо Гига, колесница души) и повод для непрекращающихся споров: утопия это или проект тоталитарного общества? В этой статье мы последовательно пройдём по всем книгам диалога, разберём ключевые идеи, концепции и аргументы, а затем сформулируем практические выводы, которые можно извлечь из текста сегодня.

Исторический контекст: зачем Платону идеальное государство

Чтобы понять «Государство», нужно помнить, что Платон писал его как человек, переживший глубокое политическое разочарование. Он родился в 427 году до н. э. в знатной афинской семье, застал конец Пелопоннесской войны, поражение Афин, власть Тридцати тиранов (в число которых входили его родственники) и последующее восстановление демократии. Кульминацией этого кризиса стала казнь Сократа в 399 году до н. э.: афинская демократия приговорила к смерти самого праведного, по убеждению Платона, человека города. Эта травма определила всю его философию. В «Седьмом письме» Платон прямо признаётся, что отказался от политической карьеры, увидев, что все существующие государства управляются скверно, а законы бессильны против испорченности нравов, и пришёл к выводу: беды государств не прекратятся, пока «философы не станут царями, либо цари и властители не станут философствовать».

«Государство» — развёрнутая реализация этого тезиса. Платон не предлагает реформы конкретного полиса: он конструирует идеальный город в речи (он называет его Каллиполь — «прекрасный город») как эталон, меру, по которой можно оценивать любые реальные политические порядки. При этом важно: сам Платон понимает утопический характер проекта. В конце девятой книги он говорит, что такой город, возможно, нигде не существует на земле и никогда не возникнет, но он «начертан на небе» для того, кто желает его созерцать и, созерцая, обустраивать собственную душу. Иными словами, Каллиполь — это не только политический проект, но и психологический: справедливое государство есть увеличенная копия справедливой души.

Форма диалога и круг участников

Как и большинство сочинений Платона, «Государство» написано в форме диалога, и главным говорящим в нём выступает Сократ — учитель Платона, казнённый за три десятилетия до написания книги. Однако «сократический» Сократ ранних диалогов и Сократ «Государства» — во многом разные фигуры: здесь он уже не столько задаёт вопросы и обнажает противоречия собеседников, сколько излагает позитивное учение самого Платона — о бессмертии души, об идеях (эйдосах), о Благе и философах-правителях. Собеседниками выступают:

• Кефал — богатый старый метеик (чужеземец-житель Афин), олицетворяющий традиционную, «деловую» мораль;
• Полемарх — его сын, наследник отцовских взглядов;
• Фрасимах — софист из Халкедона, самый серьёзный оппонент первой книги, провозглашающий циничную доктрину права сильного;
• Главкон и Адимант — молодые аристократы, родные братья самого Платона; именно им Сократ адресует основную часть рассуждений;
• присутствуют также другие лица (Клеитофонт, Никерат, Фразилл), почти не участвующие в беседе.

Выбор места — Пирей, порт, символ торговых связей, нового богатства и культурной пестроты Афин, — тоже значим: разговор о справедливости начинается на границе полиса, в пространстве, где традиционная мораль сталкивается с космополитической коммерческой жизнью. Первая сцена — шутливое задержание Сократа: «убеждайте или применяйте силу», говорит он, и этот мотив соотношения убеждения и принуждения незримо проходит через весь диалог.

Книга первая: три определения справедливости и «право сильного»

Диалог открывается вопросом: что такое справедливость (δικαιοσύνη)? Кефал, довольный жизнью состоятельный старец, предлагает определение, унаследованное от традиции: справедливость — это говорить правду и возвращать долги, а также совершать надлежащие жертвоприношения богам. Сократ мгновенно его опровергает знаменитым примером: если друг дал тебе на хранение оружие, а потом сошёл с ума и требует его обратно, вернуть долг — значит совершить несправедливость. Значит, формальные правила недостаточны: справедливость требует знания о том, кому, что и когда полезно. Кефал, не склонный к долгим спорам, передаёт эстафету сыну.

Полемарх цитирует поэта Симонида: справедливость — воздавать каждому должное, то есть, как он уточняет, делать добро друзьям и зло врагам. Сократ и здесь находит слабое место: мы часто ошибаемся в людях, принимая злых за добрых, — значит, «справедливый» человек может вредить истинным друзьям и помогать истинным врагам. Кроме того, Сократ формулирует важный принцип, проходящий через весь диалог: вредить кому бы то ни было — значит делать его хуже, а несправедливость есть порча человеческой души, подобно тому как болезнь есть порча тела. Справедливый человек не может делать никого несправедливым: это противоречило бы самой его функции (как функция тепла — нагревать, а не охлаждать).

Тут в спор вмешивается Фрасимах — софист, с «диким зверем» бросающийся на собеседников. Его позиция — первый в истории философский вызов морали: справедливость есть «то, что пригодно сильнейшему». В каждом государстве правящая группа (демократы, аристократы, тираны) издаёт законы в свою пользу и объявляет их справедливыми для подданных, а нарушителей карает как «несправедливых». Следовательно, справедливость — это чужое благо, выгодное правителю и невыгодное исполнителю; несправедливость же, доведённая до совершенства (тирания), делает человека счастливейшим, а справедливость — «благородная простота». Фрасимах добавляет пастуший образ: пастух заботится об овцах не ради овец, а ради их мяса и шерсти, — точно так же правитель «пасёт» подданных в собственных интересах.

Сократ отвечает несколькими аргументами. Во-первых, каждое искусство (τέχνη) имеет собственный предмет заботы и приносит благо именно ему: медицина — здоровью, кормчее искусство — безопасности плавания, а не выгоде врача или капитана; выгода извлекается особым «наёмническим искусством», пристёгнутым к основному. Во-вторых, правление — тоже искусство, и оно как всякое ремесло требует знания, а не произвола. В-третьих, несправедливость разрушительна даже для самих несправедливых: она порождает распри, вражду, делает невозможным любое совместное дело — даже разбойничья шайма держится лишь остатками справедливости внутри себя. В-четвёртых, справедливость есть добродетель (превосходное состояние) души, а душа, обладающая своей добродетелью, живёт хорошо и счастливо. Значит, справедливый человек счастлив, а несправедливый несчастен, — вопреки утверждению Фрасимаха. Сам Фрасимах, по свидетельству Главкона, к концу книги краснеет — редчайший для диалогов штрих, показывающий, что софист посрамлён. Однако на уровне аргументов вопрос не закрыт: никто так и не дал определения справедливости «в ней самой».

Книга вторая: вызов Главкона и кольцо Гига

Вторая книга — интеллектуальное сердце диалога. Главкон, не удовлетворённый поражением Фрасимаха, формулирует его тезисы сильнее и честнее. Он различает три рода благ: (1) блага, ценимые ради них самих (например, безвредные удовольствия); (2) блага, ценимые и сами по себе, и ради последствий (здоровье, зрение, разум); (3) блага, ценимые только ради последствий (лечение, труд). Главный вопрос: к какому роду принадлежит справедливость? Сократ относит её ко второму, высшему роду. Но большинство людей, возражает Главкон, считает её благом третьего рода: справедливость трудна и тягостна, а ценят её лишь за выгоды и добрую репутацию.

Главкон реконструирует «общественный договор» до всякой морали: люди поняли, что творить несправедливость приятно, но терпеть её — хуже, и поскольку никто не может быть уверен, что всегда будет сильным, они договорились не творить и не терпеть несправедливости — отсюда законы. Справедливость — компромисс между идеалом (безнаказанно творить несправедливость) и худшим (беззащитно её терпеть); её соблюдают не добровольно, а от бессилия. Чтобы проверить это, Главкон рассказывает знаменитый миф о кольце Гига: лидийский пастух ГиГ находит перстень, делающий владельца невидимым; с его помощью он соблазняет царицу, убивает царя и захватывает власть. Мысленный эксперимент Главкона: дайте два таких кольца — справедливому и несправедливому. Утверждаю, говорит он, оба поведут себя одинаково: будут красть, входить в дома, убивать, ибо никто не бывает справедлив добровольно, а только по принуждению. Более того: если бы люди увидели, что обладатель кольца живёт как бог и при этом все считают его счастливым, они убедились бы, что мнимая справедливость нужна лишь для репутации.

Адимант добавляет ещё одно измерение — критику традиционной религии и воспитания. Поэты (Гесиод, Гомер) прославляют справедливость, но неизменно связывают её с наградами: урожаями, богатством, потомством, а несправедливость — лишь с риском разоблачения. Жрецы-агиологи продают очищения и индульгенции за деньги: совершил преступление — заплати и приноси жертвы, и боги будут умилостивлены. Какой вывод сделает умный юноша? Быть, а не казаться; творить несправедливость скрытно, а наружно блистать добродетелью, и на всякий случай откупаться от богов. Братья просят Сократа защитить справедливость не за её последствия и не за добрую славу, а «саму по себе», показать, что она приносит пользу душе даже тогда, когда справедливого человека все считают злодеем, пытают и распинают, а несправедливый увенчан почестями.

Книги вторая — четвёртая: построение Каллиполя

Сократ принимает вызов, но избирает обходной путь — знаменитый метод «крупных букв»: справедливость в отдельном человеке рассмотреть трудно, поэтому сначала рассмотрим справедливость «в большем» — в государстве, а потом перенесём выводы на душу. Так начинается конструирование идеального полиса. Построение идёт «от потребностей»: человек не самодостаточен, ему нужны хлебопашец, строитель, ткач, сапожник; разделение труда эффективнее, ибо каждый должен делать то, к чему он от природы приспособлен, и делать это в нужное время, не переключаясь. Такой «город свиней» (по насмешливому выражению Главкона), удовлетворяющий лишь естественные потребности, Сократ называет здоровым государством.

Но Главкон требует роскоши: ложа, столы, деликатесы, искусства, золото. Сократ соглашается построить и «воспалённый город» — при этом замечая, что именно переход к роскоши порождает войны (нужны чужие земли), рост населения, новые сословия купцов, ростовщиков, актёров. Отсюда вытекает необходимость стражей (φύλακες) — профессионального военного сословия. Их воспитание — первый детальный проект Платона. Ключевые требования к характеру стража: он должен сочетать ярость (θυμός) к врагам и кротость к согражданам — подобно хорошо выдресированной собаке, которая ласкова к знакомым и свирепа к чужим, а различает их единственным признаком — знанием и незнанием. Отсюда неожиданный вывод Платона: страж по природе есть философ — любитель знания, и его воспитание должно быть направлено на душу.

Мусическое воспитание и цензура поэзии

Образование стража состоит из двух частей: гимнастика для тела и «мусическое искусство» для души — последнее включает не только музыку, но и прежде всего поэзию, словесность, которая в античности играла роль школы, Библии и СМИ одновременно. Платон подвергает традиционную поэзию радикальной ревизии по двум критериям.

Первый критерий — содержание. Боги у Гомера и Гесиода лгут, воюют, прелюбодействуют, оборачиваются чужими личинами, мстят. Такие рассказы нравственно вредны: они приучают юношу думать, будто пороки свойственны и богам, и что боги — причина зол. Платон формулирует два «богословских закона»: (1) бог есть причина только благ, но не зол; (2) бог неизменен и прост, он не принимает чужих образов и не обманывает ни делом, ни словом. Отсюда — запрет на все мифы, где боги враждуют, хитрят или наказывают людей из прихоти, включая сцены, где герои гомеровские рыдают и хохочут, где пугают смертью и Аидом: страж не должен бояться смерти, а значит, из поэзии надо вычеркнуть ужасы подземного мира и стенания героев. Платон при этом сознаёт цену своего решения: Гомер — «величайший из поэтов», воспитатель Эллады, и, произнося приговор, Сократ велит возлить на него «мёд и венки» — из уважения.

Второй критерий — форма (способ повествования). Поэзия бывает повествовательной (поэт говорит от себя, как в дифирамбе) и подражательной — миметической (поэт говорит от лица героев, «уподобляясь» им). Платон ограничивает мимесис: стражам дозволено подражать в речи только мужественным, благоразумным, свободным людям, но не рабам, женщинам в гневе, пьяницам, безумцам, кузнецам и ржущим коням — ибо подражание, многократно повторяемое, превращается в привычку, а привычка — во «вторую природу» тела и души. Отсюда и музыкальная цензура: из ладов Платон изгоняет жалобные (миксолидийский) и расслабляющие (ионийский), оставляя дорийский и фригийский — лады мужества и согласия. Инструменты усложнённые (авлос, кифара с многими струнами) отвергаются в пользу простых; в ритмах — только те, что выражают меру и отвагу. Общий принцип: прекрасное и безобразное в искусстве формируют характер; юноша должен расти среди прекрасных образов, чтобы «впитывать» благо как бы с воздухом родины, и, повзрослев, разумом признать то, что с детства полюбил душа. Гимнастика при этом не должна развивать звероподобную силу: идеал — гимнастика, подчинённая мусике, умеренная, закаляющая «яростное начало» души, а не тело ради тела. Избыток мусики размягчает, избыток гимнастики ожесточает; нужно равновесие — отсюда знаменитое платоновское определение: человек, соединивший мусику и гимнастику в должной пропорции, есть «подлинно мусический и гармоничный».

Правители, «благородная ложь» и коммунизм стражей

Из среды стражей выделяются собственно правители — старейшие, мудрейшие, испытанные годами, те, кто «более всего печётся об общем благе, ибо в нём видит своё собственное». Молодые — помощники и воины. Чтобы все сословия добровольно приняли иерархию, Сократ предлагает «благородную ложь» (γενναῖον ψεῦδος) — финикийский миф о том, что все граждане — братья, рождённые одной матерью-землёй, но бог примешал при рождении в одних золото (правители), в других серебро (стражи-воины), в третьих железо и медь (земледельцы и ремесленники). Миф предписывает подвижность: если у золотых родителей родится ребёнок с железной душой — он переводится в ремесленники, и наоборот. Функция этой лжи двояка: она легитимирует неравенство сословий (но как неравенство природ, а не богатств) и одновременно требует от элиты постоянного самооправдания — власть даётся не по крови, а по «металлу души». Современные интерпретаторы спорят, искренен ли Платон, предлагая правителям обманывать граждан, или иронизирует, показывая, что всякая политика держится на мифах.

Далее следуют самые радикальные положения диалога — так называемые «три волны» (Сократ предупреждает, что теперь его накроет волна насмешек). Первая волна: равенство полов. Женщинам-стражам полагается то же образование (гимнастика, мусика, военное дело), что и мужчинам; различие полов несущественно для распределения общественных функций, как различие лысого и волосатого несущественно для назначения сапожником. Женщины могут быть и воинами, и правительницами — для IV века до н. э. утверждение почти немыслимое; Платон доказывает его принципом: каждому делу — природа, к нему пригодная, а природа к философии и войне встречается у обоих полов, пусть в разной степени.

Вторая волна: общность жён и детей. Для стражей отменяется частная семья: браки устраиваются правителями по жребию, который на деле подстроен, чтобы лучшие сочетались с лучшими (евгеническая селекция); дети тотчас изымаются у родителей и воспитываются общими кормилицами в общих «яслях»; никто не знает своих детей, никто из детей — своих родителей. Цель: уничтожить частный интерес в правящем сословии, превратить «моё» и «твоё» в общее, чтобы весь город как один человек произносил «моё» и «моё состояние», радуясь и горюя сообща. Инцестные связи предотвращаются фиктивной нумерацией поколений, а браки за пределами разрешённых возрастов объявляются свободными — «лишь бы плод не зачинался», то есть внебрачные связи терпимы при контроле деторождения. Платон понимает чудовищность этих мер для греческого чувства и потому тут же вводит третью волну — главный тезис всей книги: всё описанное возможно только при одном условии.

Книги пятая — седьмая: философы-правители и теория идей

Философ должен стать царём

«Пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать, и это не сольётся воедино — государственная власть и философия… до тех пор государствам не избавиться от зол», — этот тезис Сократ произносит, по его признанию, с риском «утонуть во всеобщем смехе». Кто же такой философ? Не всякий любитель зрелищ, театров и красивых вещей — тот довольствуется множеством прекрасных предметов, но не способен узреть «прекрасное само по себе». Философ, по этимологии (φιλόσοφος — любитель мудрости), есть тот, кто любит не часть знания, а всё знание, и способен различить саму сущность вещи и её многочисленные подобия. Отсюда центральная метафизика диалога — учение об идеях (эйдосах): помимо множества справедливых поступков существует сама Справедливость, помимо прекрасных вещей — сама Красота; идеи едины, неизменны, вечны, постигаются только умом; вещи чувственного мира — их текучие, несовершенные подобия. Платон вводит знаменитое различение трёх состояний: знание (ἐπιστήμη) имеет предметом сущее, бытие — идеи; мнение (δόξα) имеет предметом становящееся, мир вещей, где всё изменчиво; неведение — небытие. Большинство людей живёт в царстве мнения, «грезит наяву», принимая подобия за подлинное; философ бодрствует, созерцая сами идеи.

Природа философа и порча философской натуры

Природные задатки философа: способность легко усваивать знания, память, широта натуры, изящество, дружелюбие и любовь к истине — «натура, которой присуще вечное стремление к сущему», ненавидящая ложь. Но Адимант возражает: на деле философы либо становятся странными чудаками, либо негодяями, а в политике бесполезны. Сократ отвечает притчей о корабле: кормчий (истинный философ) разбирается в звёздах, ветрах и мореходном искусстве, но матросы, ничего в этом не смыслящие, спорят, кто должен держать руль, опаивают и устраняют знающего, а искусным объявляют того, кто умеет их ублажать. В обществе, где правит мнение толпы, философ вынужден «укрываться под стеной, чтобы не промокнуть под дождём беззакония», и польза его дремлющая, как у растения, посаженного в неподходящую почву. Хуже того: лучшие натуры, испорченные дурным воспитанием и лестью толпы (собрания, театры, суды «громогласно» хвалят и порицают), становятся самыми опасными негодяями — из философского материала выходят тираны вроде Алкивиада. Истинный философ в испорченном государстве подобен «человеку, попавшему в стаю диких зверей»: он не участвует во зле, но и изменить его не может, и лучшее для него — «прожить жизнь без нечестия и уйти с благой надеждой».

Пять наук подготовительного цикла и четыре образа познания

Книги шестая и седьмая описывают высшее образование будущих правителей. После гимнастики и мусики следует десятилетний отбор и обучение пяти дисциплинам: арифметика, планиметрия, стереометрия, астрономия и гармоника — но изучаемые не практически (не «для торговли» и не «для наблюдения за урожаями»), а ради обращения души к бытию. Каждая из них «влечёт душу вверх»: арифметика принуждает мыслить числа сами по себе (единицу нельзя увидеть, её можно только помыслить), геометрия — о вечном, а не о начерченных фигурах, астрономия — не о красивых узорах на небе, а об истинных движениях, постижимых умом, гармоника — не о слышимых интервалах, а о числовых соотношениях. Венец — диалектика: метод, который, опираясь на гипотезы наук, восходит к безгипотетическому началу — идее Блага, а затем нисходит к выводам, уже не пользуясь чувственным, но оперируя только идеями через идеи. Диалектик — тот, кто способен дать отчёт о сущности каждой вещи и пройти весь путь рассуждения; софист же схватывает лишь подобия.

Три великие аллегории: Солнце, разделённая линия, пещера

Аллегория Солнца. На вопрос Главкона «что такое Благо?» Сократ отвечает «сыном Блага». Как солнце в видимом мире есть причина не только зрения и видимости вещей, но и их рождения, роста и питания, так в умопостигаемом мире идея Блага есть причина бытия и познаваемости всех идей, но сама «по ту сторону сущности», превосходя её достоинством и силой. Благо — не знание и не истина, а их источник, «прекраснее и почтеннее» их, как зрение не есть солнце, но солнцеподобно. Всё в философии Платона телеологично: мир устроен разумно потому, что ориентирован на Благо, и познать что-либо до конца — значит понять, ради какого блага оно существует.

Аллегория разделённой линии. Сократ предлагает разделить линию в неравном отношении дважды: получаются четыре отрезка, соответствующие четырём состояниям души. Два нижних — область видимого: подобия (тени, отражения в воде — состояние «уподобления», εἰκασία) и сами вещи (животные, растения, изделия — состояние «веры», πίστις). Два верхних — область умопостигаемого: математические предметы, исследуемые из гипотез, с использованием чертежей (состояние «рассудочного мышления», διάνοια), и сами идеи, постигаемые диалектикой, восходящей к безгипотетическому началу (состояние «разумного постижения», νόησις). Линия задаёт строгую иерархию достоверности и онтологической полноты: чем выше способ познания, тем более сущее он схватывает.

Аллегория пещеры — вершина диалога и, возможно, всей западной философии. Люди, с детства сидящие в подземном жилище, скованные так, что видят только стену перед собой; за их спинами — огонь, а между огнём и узниками дорога, по которой несут статуи и утварь, и носильщики разговаривают. Узники принимают тени на стене за единственную реальность и поощряют друг друга за умение угадывать порядок их появления. Если одного освободить и заставить встать, обернуться к огню — свет причинит боль, и он захочет вернуться к привычным теням. Если вывести его наверх, к солнцу, он сначала ослепнет, потом увидит отражения в воде, затем сами вещи, затем звёзды и луну ночью, и наконец — само солнце в его собственном месте. Поняв, что солнце есть причина всего виденного, он сочтёт себя счастливым и пожалит прежних товарищей. Но если он вернётся в пещеру, чтобы освободить их, глаза его, привыкшие к свету, будут видеть во тьме хуже всех: узники засмеют его, скажут, что хождение наверх испортило ему зрение, и, если смогут, убьют того, кто попытается их вывести и освободить (прямая отсылка к казни Сократа). Толкование: пещера — чувственный мир и состояние обычного человеческого сознания; восхождение — путь образования (παιδεία), поворот всей души от становления к бытию; солнце — идея Блага; возвращение — обязанность философа, познавшего истину, не оставаться в созерцании, а сойти к людям и править ими, даже рискуя быть осмеянным и убитым. Образование — не «вложение зрения в слепые глаза», не вливание знания в душу, как в пустой сосуд, а «искусство поворота» (περιάγωγη) всей души к свету.

Из аллегории следует политический вывод, разрешающий парадокс: править должны те, кто править не хочет. В дурных государствах к власти рвутся любители власти — и поэтому ею нельзя доверять властолюбцам. В Каллиполе философы, созерцавшие Благо и знающие подлинные образцы справедливого, прекрасного и умеренного, будут править по обязанности, считая политику необходимым трудом, а не наградой; они будут «сходить в пещеру» по очереди, сохраняя якорь в умопостигаемом. Их «вознаграждение» — не деньги и почести, а благо самого государства и благой образ жизни. Так третья волна разбивается: проект осуществим, если философов принудить (справедливо принудить!) к власти, потому что они получили образование за счёт города и обязаны вернуть долг.

Книги пятая — седьмая (продолжение): программа обучения правителей

Возрастная структура воспитания в Каллиполе расписана подробно: до 17–18 лет — мусика и гимнастика (без излишней нагрузки, ибо «сон и труд — враги учения»); затем 2–3 года исключительно военной гимнастики, во время которых юноши наблюдают сражения с безопасных позиций и привлекаются к посильной службе (своего рода стажировка); в 20 лет — первый серьёзный отбор: лучшие начинают десятилетнее изучение пяти математических дисциплин, сводя их «к родству друг с другом», то есть к единой диалектической перспективе; в 30 лет — второй отбор: твёрдейшие характеры допускаются к пятилетней диалектике. Здесь Платон делает важное предостережение: диалектике нельзя учить слишком рано. Юноши, вкусив опровержения, начинают играть в противоречие, «как щенки, теребящие всякого, кто подойдёт», разрушают отцовские законы и верования и, не сумев найти истину, становятся циниками и беззаконниками. Зрелый же диалектик подражает умеренности, и лишь с 35 лет, пройдя через военные и гражданские должности (15 лет практических испытаний), к 50 годам лучшие из лучших, «выдержавшие испытание во всём и блистающие в знании и деле», достигают конца образования: обращают «око души» к самому Благу и, пользуясь им как образцом, упорядочивают и свою жизнь, и жизнь государства, большую часть времени посвящая философии, но по очереди неся «тяжкий труд» управления — не ради почестей, а из чувства долга. После смерти им воздаются почести как «полубогам».

Книга восьмая: четыре порочных устройства государства и души

Описав правильный строй — аристократию в точном смысле слова (власть лучших; Платон называет так и царскую власть, если правит один достойнейший, и власть немногих лучших), — Сократ переходит к деградации. Его общий закон: «государственные перевороты происходят от распри в самой правящей части», а распря невозможна там, где правители едины и непоколебимы; но всё рождённое подвержено порче, и даже идеальное государство однажды расстроится — из-за ошибки в «брачных числах» (таинственный расчёт благоприятных для зачатия сроков, который правители рано или поздно собьют, и «золотое» потомство вырождается). Платон различает пять устройств: одно правильное и четыре порочных, каждому из которых соответствует и тип человеческой души.

1. Тимократия — власть честолюбия и почестей. Возникает, когда правящее сословие начинает тянуть имущество в частные руки и расслаивается; золото и серебро души подменяются медью. Тип человека: сын справедливого правителя, выросший при дурном строе; мать и слуги нашептывают ему, что отец «не мужчина» и пренебрегает своими интересами; юноша разрывается между разумом (отцовское воспитание) и яростью (влияние среды) и становится воином-честолюбцем. Он презирает деньги открыто, но тайно накапливает; любит власть, охоту, гимнастику; к старости в нём пробуждается скупость. Исторический прототип — Спарта и Крит с их культом военной доблести.
2. Олигархия — власть имущественного ценза. Честолюбие постепенно уступает алчности; закон устанавливает минимальный размер состояния для участия в политике. Пороки: государство раскалывается на «город богатых» и «город бедных», враждующих между собой; правители, боясь вооружить народ, ведут войны наёмниками и плохо; ремесленник, продавший своё дело, превращается в праздношатающегося; главное — появляется класс «трутней»: одни с «жальцем» (преступники, воры храмов), другие без жальца (нищие). Все заняты только деньгами; добродетель и богатство — как чаши весов: когда поднимаются одни, опускаются другие. Тип человека: сын тимократа, разорившегося или осуждённого; юноша, увидев крах отца, из страха сжимается и делает «божеством» накопление; он скуп, трудолюбив, умерен не по разуму, а по необходимости — его вожделение сдерживается лишь страхом потери. В душе такой человек подобен олигархическому полису: богатая часть правит, прочее подавлено.
3. Демократия — власть свободы и равенства. Олигархи, чтобы удержать власть, раздают деньги и втягивают молодёжь в долги, «жалят» её; возмущение бедных приводит к перевороту: должности распределяются по жребию, всем дарована свобода и равенство; изгнания и казни заменяются терпимостью — государство «пёстрое, как плащ, расшитый всеми цветами». Платоновская характеристика демократии полна горькой иронии: это «ярмарка государственных устройств», где каждый может выбрать себе образ жизни по вкусу; здесь полное равенство уравнивает равное и неравное; народ делится на три части — трутни-демагоги (те, кто «делает мёд»), зажиточные «порядочные» (которых демагоги грабят во имя народа) и собственно demos, работающий руками, — но стоит богатым начать защищать своё имущество, как их объявляют «олигархами» и врагами народа, и из этого хаоса рождается тиран. Тип демократического человека: сын скупого олигарха, воспитанный в страхе перед «необходимыми» удовольствиями, но окружённый сверстниками, вкушающими все наслаждения; в нём пробуждается «желание желаний» — безудержность; он отказывается различать удовольствия на «необходимые» (пища, здоровье — те, от которых нельзя отказаться и которые приносят пользу) и «излишние» (роскошь, вредящая телу и душе), объявляет все желания равными и живёт, «бросая жребий», — сегодня занимается гимнастикой, завтра философией, потом политикой, потом торговлей; он величает анархию свободой, расточительность — великолепием, бесстыдство — мужеством. Его жизнь — карнавал без порядка и истины; при удаче он безвреден и даже обаятелен.
4. Тирания — рождается из предельной свободы, как и всякая крайность переходит в противоположность. Демагог, получив власть «защитника народа», начинает с того, что требует отмены долгов и передела земли, затем проливает кровь соплеменников, несправедливо судит, вкушает «запретной крови», и судьба его решена: стать тираном или погибнуть. Он окружает себя наёмниками и отпущенниками, ненавидит всё достойное в гражданах, ибо достойные — угроза, и оставляет вокруг себя только ничтожных; он развязывает войны, чтобы народ нуждался в вождях и не имел досуга для заговоров; когда казна пуста, он грабит храмы и, наконец, кормится за счёт собственных «детей» — народа, который его породил. Платон цитирует миф о ликаонском Зевсе: кто вкусит человеческих внутренностей, смешанных с жертвенными, непременно станет волком — так и вождь, вкусивший крови граждан, становится «волком», тираном. Тип тирана: сын демократического человека, в котором «беззаконное» вожделение, дремавшее и у отца, выходит наяву: любовь-тиран поселяется в его душе и, «вонзив своё жало», подчиняет себе все остальные желания; он пьянствует, блудит, кутит, а когда средств не хватает — начинает отнимать: сначала у родителей, потом у сограждан, потом грабит храмы; в его душе «эрос» живёт как тиран в государстве — без меры, без стыда, без закона. Итог: как тиран — раб своих страстей и самый несчастный из людей, так и тираническое государство — самое рабское из всех, хотя формально в нём «свободнее» всего именно худшая часть.

Книга девятая: три доказательства преимущества справедливости и «человек внутри человека»

Девятая книга подводит итоги спора, начатого Фрасимахом и Главконом, тремя аргументами.

Первое доказательство — через структуру души и удовольствие тирана. Сократ рисует знаменитый образ души как сложного существа: это многоголовый зверь (похотливая часть со множеством диких и ручных голов), лев (яростное, мужественное начало) и человек (разумное начало) — всё под одной человеческой оболочкой. Справедливость состоит в том, чтобы человек внутри управлял всем существом: приручал ручные головы зверя, выпалывал дикие, дружил со львом и вместе с ним заботился о целом. Несправедливость — когда зверь и лев откармливаются и усиливаются, человек же голодает и становится их рабом: ему остаётся лишь «продавать себя» любому из них. Отсюда оценка тирана: его душа — государство, где правит худшее и безумнейшее, а лучшее в рабстве; он полон страха, судорог и раскаяний, никому не может доверять и не знает дружбы; он не властен над собой и потому властен лишь над другими — «жизнь тирана хуже самой худшей жизни». Сократ предлагает подсчёт: если олигарх удалён от истинного удовольствия на расстояние «в три шага» (царь — аристократ — тимократ — олигарх…), то тиран удалён от царского наслаждения на 729 единиц (число, получаемое как 3⁶ и совпадающее с числом дней и ночей в году — пифагорейская игра чисел). Тираническая жизнь в 729 раз несчастнее царской.

Второе доказательство — через три части души и три вида удовольствий. Душа имеет три части: разумную (любомудрую), яростную (любочестивую) и вожделеющую (любоприбытную). Каждой части соответствует своё удовольствие и свой тип людей. Как рассудить, чья жизнь приятнейшая? Критерии — опыт, рассуждение и слово: всем трём видам удовольствий в полноте причастен только философ (он с детства вкушал и почести, и прибыли, и знание), и у него одного есть орудие суждения — разум. Значит, его приговор авторитетен: приятнейшая жизнь — у того, чья лучшая часть правит, и pleasures разума — подлинно-насыщающие, ибо разум наполняется «более сущим» (бытием, истиной, бессмертным), тогда как тело наполняется «менее сущим» (пищей, питьём — смертным). Платон даёт глубокую психологическую наблюдательность: большинство удовольствий «среднего человека» — лишь прекращение страдания (еда приятна голодному, здоровье — после болезни); подлинное же наслаждение — движение души к «верхнему» бытию, и кто не познал его, тот, глядя «вниз», на чрево и ложе, всю жизнь пасётся у земли, как скот, толкается и бодается из-за корма. Народное представление о счастье — «счастье свиньи»; удовольствия яростной части (почести, победы) истиннее телесных, но лишь постольку, поскольку ими руководит знание.

Третье доказательство — метафизическое, о подлинности удовольствия. Наслаждение и страдание — движения души; покой — среднее состояние, которое невежды ошибочно принимают за наслаждение (так больному в горячке кажется счастьем просто перестать страдать). Подлинность наполнения зависит от подлинности наполнителя: мнения и знания о неизменном, бессмертном, истинном наполняют душу «более реально», чем пища и питьё — тело. Поэтому жизнь философа — самая приятная из возможных, и удовольствие справедливой души «несравненно превосходит» удовольствия корыстолюбца и честолюбца. Сократ резюмирует: если несправедливость приносит выгоду, то выгодно и то, чтобы зверь внутри пожрал человека; но всякий согласится, что продать сына или дочь в рабство ради золота — невыгодно, даже за огромные деньги, — насколько же невыгоднее продать в рабство «божественнейшую часть себя» худшему и безбожнейшему зверю! Это была бы «жалкая выгода»: Эрифилу приняла ожерелье за жизнь мужа, а несправедливый принимает за прибыль погибель души.

Практическое следствие девятой книги — ответ на вопрос Главкона «как жить»: мудрый человек направит все усилия на воспитание души; в учении предпочтёт то, что делает душу лучше; тело будет закалять ради «настроя души», а не силы; в имуществе будет соблюдать меру, избегая и богатства (оно надмевает), и нищеты (она унижает), — как в гимнастике, держась гармонии; в почестях примет лишь те, что улучшают его, и отвергнет и частные, и государственные, если они расшатывают строй души; а главное — он будет вглядываться в «образ того государства», которое мы описали, и по нему обустраивать себя, независимо от того, существует ли Каллиполь где-либо на земле: «он один будет жить в нём», тогда как граждане дурных государств, сколь бы могущественны ни были, живут во многих и врозь. Здесь же Сократ добавляет: пока не осуществится царство философов, все существующие государства управляются «изломанно», и философ, желающий блага согражданам, вынужден действовать осторожно, «как человек, застигнутый бурей, укрывающийся за стеной от брызг и пыли».

Книга десятая: критика подражательного искусства и миф об Эре

Последняя книга возвращается к теме, отложенной во второй и третьей, — поэзии, и выносит ей окончательный приговор, теперь уже на метафизических основаниях. Аргумент строится на теории мимесиса. Возьмём ложе: существует (1) «ложе как таковое» — идея, созданная богом (единственная подлинная сущность); (2) конкретное ложе, сделанное плотником, — подобие идеи; (3) ложе, написанное живописцем, — подобие подобия, вид ложа лишь с одной точки зрения. Художник находится «на третьем месте от истины»: он не знает сущности вещи (как её знает мастер, руководствующийся идеей) и не знает её употребления (как знает пользователь — всадник знает об узде больше шорника, а шорник больше художника). Поэт-трагик — то же самое: он изображает страсти и поступки, не обладая знанием ни о добродетели, ни о том, что полезно душе; его искусство — «подражание подражанию», обращение к худшей части души. Как живописец обманывает зрение, так трагедия обманывает чувства: она питает и лелеет страдание, слёзы, смех — те движения души, которые разум велит укрощать, и тем ослабляет власть лучшего над худшим. Гомер — величайший из подражателей, но, спрашивает Сократ, какое государство благодарно Гомеру за законы, какую войну он выиграл как полководец, какое изобретение или школу он оставил (в отличие от Фалеса или Пифагора)? Ответ: никаких — поэты лишь «носят маски» добродетели, и зрители, сами не знающие истины, принимают их за учителей. Отсюда приговор: из идеального государства изгоняется вся подражательная поэзия, кроме «гимнов богам и похвал достойным людям»; если её сторонники докажут прозой, что она не только приятна, но и полезна для государственного строя и человеческой жизни, — мы с радостью примем её обратно, ибо сами с детства влюблены в Гомера, но «нельзя предпочитать человека истине».

Далее следует доказательство бессмертия души. Всё губится собственным злом: тело — болезнью, дерево — гнилью, железо — ржавчиной; но душу её собственное зло — несправедливость — не разрушает до конца (несправедливые не погибают от самой несправедливости, а часто процветают); следовательно, душа неуничтожима ничем — ни своим, ни чужим злом, а неуничтожимое есть бессмертное. Душа в своей подлинной природе проста (сложность, которую мы наблюдаем, есть результат её «облепленности» телом, страданиями и житейской грязью, как морское божество Главк, обросшее ракушками); очищенная созерцанием истины душа явила бы себя прекрасной. Отсюда — посмертное воздаяние: справедливость приносит пользу и в этой жизни (после тридцати лет люди судят о человеке по плодам), и у богов, которые не оставят того, кто стремится уподобиться им. Но этого мало: чтобы ответить на вызов Главкона полностью, Сократ рассказывает миф об Эре — воине, павшем в битве, но на десятый день воскресшем и поведовавшем о загробном мире.

Эр видел: души после смерти приходят к таинственному месту с двумя расселинами в земле и двумя в небе; судьи направляют праведных направо-вверх, неправедных — налево-вниз; каждая душа получает за жизнь десятикратное воздаяние (тысячелетний срок), а тираны и великие преступники не выходят из подземелья вовсе. Через семь дней души идут к «столпу света», похожему на радужный пояс, — «веретено Необходимости» (Ананке), на котором вращаются сферы космоса; на каждом круге восседает сирена, а вокруг вращаются три Мойры — Лахесис (прошлое), Клото (настоящее), Атропос (неотвратимое), дочери Необходимости. У ног Мойр жребии жизней: души вынимают их по порядку и выбирают себе новое существование — человека, животного, тирана, героя, женщины, богача. Здесь — кульминация мифа и всего диалога: жребии разбросаны вперемешку, и выбор зависит от самой души: «добродетель не имеет господина: кто её почитает, к тому она приходит, кто пренебрегает — уходит. Вина за избирающего, бог не виноват» (ἡ αἰτία ἑλομένου· θεὸς ἀναίτιος). Зрелище страшное и поучительное: большинство — души, пришедшие с небес, изнеженные прежним «казённым» счастьем без страданий, — выбирают наобум и попадают в тиранию и бедствия; зато души, пришедшие из-под земли, прошедшие через муки, выбирали осмотрительно. Одиссей, долго искавший покоя, выбирает «жизнь частного человека, лежащую без внимания», и радуется ей больше всех. Души пьют из реки Амелета (Забвения), и те, кто не соблюдает меру, забывают всё; Эр же, не допущенный до питья, пробуждается на костре в день похорон и возвращается рассказать виденное. Заключение Сократа: миф спасён, и он может спасти нас, если мы ему поверим, — переправимся через реку Забвения незапятнанными и, зная природу души, всегда будем выбирать среднюю, лучшую жизнь, «и здесь, и там», ибо справедливость в соединении с рассудительностью делает человека счастливым и при жизни, и в тысячелетнем странствии.

Ключевые концепции «Государства»: систематический разбор

Справедливость как гармония частей

Собственное определение справедливости, к которому диалог приходит в четвёртой книге: в государстве она есть «делание своего дела» — когда каждый разряд (кормильцы, стражи, правители) выполняет присущую ему функцию и не вмешивается в чужую; в душе — когда разумное начало правит, яростное ему союзно и охраняет, а вожделеющее подчинено, и все три части «согласны между собой в том, что править должен разум». Справедливость, таким образом, — не набор поступков и не внешнее правило, а внутреннее здоровье, красота и хорошее состояние души, подобно тому как здоровье тела — правильное соотношение властей в нём; несправедливость — болезнь, безобразие и слабость. Отсюда главная платоновская инверсия: справедливость выгодна не потому, что за неё награждают, а потому, что она есть само благополучие души, — награды же (у людей и богов) суть лишь «придатки». Это и есть ответ на кольцо Гига: даже с кольцом невидимости разумный человек не станет творить несправедливость, ибо она в первую очередь губит самого творящего — «разрывает» его душу.

Четыре добродетели

Мудрость — знание целого, принадлежащее наименьшему по числу сословию правителей; мужество — «сохранение правильного мнения о том, чего следует бояться», укоренённое законом и воспитанием в яростной части (стражи); рассудительность (σωφροσύνη) — согласие всех частей о том, кто должен править, и обуздание худших желаний лучшими — единственная добродетель, свойственная всем сословиям; справедливость — то, благодаря чему существуют все остальные: принцип «каждому своё дело по природе». Заметим: четыре кардинальные добродетели европейской традиции (позже воспринятые христианством: мудрость, мужество, умеренность, справедливость) канонизированы именно здесь.

Три части души и их политические проекции

Платон — изобретатель структурной психологии. Разумная часть (λογιστικόν) любит знание и истину, ей соответствует сословие правителей и добродетель мудрости; яростная (θυμοειδές) любит честь, победу, гнев и отвагу — сословие воинов и добродетель мужества; вожделеющая (ἐπιθυμητικόν) любит еду, питьё, деньги и наслаждения — сословие производителей и (в умеренном виде) добродетель рассудительности. Соответствие «букв» в государстве и «букв» в душе — не внешняя аналогия: государство и есть «душа, написанная крупными буквами», и политические режимы суть проекции типов души. Тимократия правится честолюбием, олигархия — необходимым вожделением к деньгам, демократия — всеми вожделениями наравне, тирания — одним беззаконным вожделением. Отсюда важнейший для политической философии вывод: конституция — это характер граждан, прежде всего правителей; «каковы люди, таковы и государства» — сколько типов душевного склада, столько и типов строя.

Коммунизм правящего класса

Для стражей и правителей отменяются частная собственность (кроме самого необходимого), деньги, семьи, дома: они живут общими трапезами, получают содержание от производителей, не прикасаются к золоту и серебру («божественное золото в душе не должно смешиваться с земным»). Логика Платона прозрачна: правитель, имеющий частное хозяйство, неизбежно станет «домоуправителем и землепашцем вместо стража», а страж, имеющий семью и богатство, будет тянуть одеяло на себя — и государство распадётся на «моё» и «твоё». Идеал — максимальное единство: «наилучшее государство то, в котором большинство говорит об одном и том же “моё” и “не моё”», где город чувствует боль одного члена как свою («палец заболел — всё тело и душа сочувствуют»). Аристотель в «Политике» возразит: чрезмерное единство губит полис, ибо полис по природе — множество разных; общее «никому не дорого» — о чём заботятся все, не заботится никто; и братство, распространённое на всех, разбавляет самое чувство родства. Этот спор двух учителей — одна из осевых дискуссий политической мысли.

Идея Блага и философская телеология

Благо (ἀγαθόν) у Платона — высшая идея, «безгипотетическое начало», источник бытия, познаваемости и ценности всего сущего; оно «по ту сторону сущности». Политический смысл: государственное устройство и законы могут быть правильными, только если законодатель «видит» подлинный образец справедливости и прекрасного, как художник смотрит на оригинал, срисовывая копию. Отсюда — невозможность политики без философии: всякий, кто не знает Блага, правит лишь подобиями, в лучшем случае — удачно угадывая (как слепой, идущий знакомой дорогой). Именно поэтому обучение правителей занимает 50 лет и венчается диалектикой, а не риторикой или опытом «делового человека».

Критика «Государства»: от Аристотеля до Поппера

Уже ученик Платона Аристотель подверг проект учителя систематической критике: общность жён и детей размывает естественную привязанность и умножит детоубийства и кровосмешения (ибо реальные родства останутся неизвестными); общность имущества не устраняет, а обостряет споры; «единство» государства, доведённое до предела, превращает полис в семью, а семью — в одного человека, что противоестественно. Аристотель предпочитает частную собственность при щедром общем пользовании ею («всё у друзей — общее», но через воспитанность, а не через институты). Он же упрекает Платона в том, что тот описывает государство, для содержания которого нужны «другая земля и другие размеры» — Вавилон или больше.

В XX веке критика стала резче. Карл Поппер в «Открытом обществе и его врагах» (1945) назвал Платона первым врагом открытого общества: «благородная ложь» — идеология обмана, евгенический отбор и кастовая система — прообраз тоталитарной пропаганды, «справедливость» как «делание своего дела» — принцип классового господства, а требование остановить время («прекратить изменения») — историзм в худшем смысле; платоновская «справедливость», по Попперу, есть замаскированное требование: «каждому классу — своё место, и не пытайся его изменить».

Лео Штраус и его школа отвечали: «Государство» надо читать иронически; Платон сознательно доводит требования политического идеализма до абсурда (кто всерьёз поверит в осуществимость общности жён, в то, что правители будут подстраивать жребии браков и считать «брачные числа»?), чтобы показать принципиальную неосуществимость совершенного города и вечное напряжение между философией и политикой. Сократ строит Каллиполь «в речах» — как мысленный эталон, а не как программу действий; всякий, кто попытается воплотить его буквально, создаст тиранию.

Марксистская традиция видела в Платоне идеолога рабовладельческой аристократии, реакционера, восставшего против прогрессивной (по тем временам) демократии. Действительно, Платон демократию не любил и считал предпоследней ступенью разложения — но его аргументы против неё не сводятся к классовому интересу: он указывает на подмену компетентности большинством голосов, на тиранию общественного мнения, на релятивизм ценностей («все желания равны»), на превращение свободы в произвол, закономерно рождающий тиранию. Эти диагнозы признают и современные защитники демократии — разница в том, что они считают «лекарство» Платона хуже болезни.

Феминистская рецепция двойственна: с одной стороны, Платон — первый мыслитель, заявивший о равной способности женщин к философии и управлению и включивший их в правящее сословие; с другой — «общность жён», евгенические жеребьёвки и уподобление женщин «общему достоянию» выглядят как крайний патриархальный контроль над телом.

Практические выводы: что «Государство» даёт сегодняшнему читателю

• Справедливость как здоровье, а не как сделка. Платон учит рассматривать мораль не как внешний налог на эгоизм, а как внутреннюю упорядоченность личности. Практический вопрос для самопроверки: кто правит в моей душе — разум, амбиции, страхи или привычные вожделения? «Зверь, лев и человек» — до сих пор рабочая модель самонаблюдения, предвосхитившая и фрейдовское Оно/Сверх-Я/Я, и когнитивные модели самоконтроля.
• Принцип компетентности. Аргумент о корабле применим к любой сфере: там, где есть знание (медицина, инженерия, управление), решение большинства не создаёт истины. Отсюда — не требование отменить демократию, а требование повышать цену экспертного знания в публичных решениях и критически смотреть на «опросы» как на критерий истины.
• Воспитание как поворот души. Образование — не закачка информации в пустой сосуд, а переориентация внимания человека от мнений к знанию, от «теней» к «солнцу». Это аргумент против сугубо утилитарной школы и в пользу образования, формирующего способность мыслить.
• Осторожность с «контентом». Платон первым показал: искусство и массовые зрелища формируют характер глубже, чем наставления. Даже не принимая его цензуру, стоит признать силу его наблюдения: то, что человек регулярно созерцает и чему подражает, становится его «второй природой». Отсюда — осмысленная личная «диета» информации и развлечений.
• Диагностика политических режимов через типы личности. Схема «тимократ — олигарх — демократический человек — тиран» позволяет анализировать, как общественные настроения производят политиков: лидер не создаёт толпу из ничего, он есть её увеличенное изображение. Понимая типологию, легче распознавать момент, когда «предельная свобода» переходит в «предельное рабство».
• Критика гедонистического релятивизма. Демократический человек, «бросающий жребий» между всеми желаниями и не различающий их по качеству, — узнаваемый портрет общества потребления. Платон предлагает иерархию удовольствий: те, что связаны с «более сущим» (познание, дружба, творчество), насыщают подлиннее тех, что суть лишь снятие боли (алкоголь, переедание, скроллинг). Это не аскеза ради аскезы, а аргумент о качестве счастья.
• Ответственность выбора — миф об Эре. Формула «вина за избирающего, бог не виноват» — одно из сильнейших утверждений свободы и ответственности в античной литературе: даже в космосе Необходимости жребий жизни берёт сама душа, и характер, сложившийся в этой жизни, определяет выбор следующей. Перевод на современный язык: наши повторные выборы формируют привычки, а привычки — судьбу.
• Утопия как метод, а не программа. Самый полезный урок чтения: Каллиполь — «образ, начертанный на небе», масштабная линейка для измерения. Ставить вопрос «осуществим ли проект Платона?» — значит читать его буквально и, возможно, мимо замысла; плодотворный вопрос — «насколько наше общество и моя душа приближаются к гармонии, которую этот образ выявляет?».

Влияние и значение

«Государство» определило магистральные линии западной мысли. Теория идей легла в основу всего платонизма и, через Августина, христианской метафизики; аллегория пещеры стала общим местом философии культуры — от «идолов» Бэкона до «общества спектакля» Дебора и симулякров Бодрийяра; вопрос о справедливости, поставленный Фрасимахом и Главконом, заново разыгран в XX веке в «Теории справедливости» Джона Ролза (мысленные эксперименты Ролза — «исходное положение» и «завеса неведения» — прямые потомки кольца Гига). Идеи о философском правлении повлияли на концепции меритократии; критика демократии — на всю консервативную традицию; коммунизм стражей — на утопический социализм от Мора до Кампанеллы (сам Томас Мор сознательно строил «Утопию» по образцу «Государства», а название жанра отсылает к платоновскому «нигде-месту»). Одновременно книга дала язык политической критике: без Попперовского прочтения невозможно понять споры о тоталитаризме, а без платоновской типологии режимов — анализ популизма. В сухом остатке: ни одно последующее размышление о справедливости, воспитании, искусстве, власти и человеческой душе не обошлось без вопросов, заданных в доме Кефала в Пирее.

Заключение

«Государство» Платона — книга, которая одновременно предлагает величайший идеал гармоничной личности и общества и содержит зёрна самых спорных политических решений в истории мысли. Её сила не в деталях устройства Каллиполя — общности жён, благородной лжи, изгнании поэтов, — которые и сам Платон, судя по позднейшим «Законам», существенно смягчил и пересмотрел. Её сила — в поставленных вопросах, большинство из которых остаются открытыми: возможна ли политика без знания о благе? Справедливость выгодна тому, кто её творит, или это уступка слабых сильным? Что человек выбирает, когда никто не видит — с кольцом Гига на пальце? И кто правит в твоей душе — человек, лев или многоголовый зверь? Платон не даёт успокоительных ответов; он даёт метод — диалектический подъём от мнений к принципам — и образ: узника, выведенного из пещеры к солнцу и вернувшегося назад, к товарищам, чтобы, рискуя быть осмеянным и убитым, попытаться повернуть их к свету. В этом возвращении — пафос всей книги: знание обязывает, а философия, по Платону, не созерцание для себя, а служение целому.