Роберт Музиль «Человек без свойств»: пересказ, анализ идей и смысла романа

Автор книги: Роберт Музиль (Robert Musil), Австрия. Оригинал — «Der Mann ohne Eigenschaften», 1930–1943. В русской традиции роман издавался и под названием «Человек без качеств» (перевод Софьи Апт).

Есть книги, которые читаются как увлекательное повествование, и есть книги, которые читаются как размышление, постепенно превращающееся в способ жить. «Человек без свойств» Роберта Музиля принадлежит ко второму, редчайшему разряду: это роман-лаборатория, роман-испытание мысли, растянувшееся на двадцать лет жизни автора и оставшееся незавершённым. Томас Манн называл его величайшим романом интеллекта своего времени, его сравнивали с «Улиссом» Джойса и «В поисках утраченного времени» Пруста, а для самой Австрии книга Музиля стала чем-то вроде завещания — анатомическим вскрытием Габсбургской империи накануне её гибели. В этой статье я, как критик и внимательный читатель, попытаюсь пересказать этот огромный и трудный роман так, чтобы стали видны и его сюжет, и его идеи, и его практическая ценность для современного читателя.

1. Кто такой Роберт Музиль и откуда взялся этот роман

Роберт Музиль родился в 1880 году в Клагенфурте, в семье инженера и профессора механики. Сам он получил блестящее техническое образование — был военным инженером, преподавал в технических вузах, изобрёл цветовой волчок (так называемый «хроматический волчок Музиля») для изучения смешения цветов, защитил диссертацию по философии и естествознанию, работал библиотекарем и редактором. Этот странный сплав — инженерная точность, математическая культура и философская рефлексия — определил всю его прозу. Ещё до «Человека без свойств» Музиль опубликовал повесть «Смятения воспитанника Тёрлеса» (1906), ставшую классикой литературы о кризисе взросления, и сборник новелл «Соединения» (1911). Но главным делом его жизни стал один-единственный роман, над которым он работал с 1910-х годов до самой смерти в 1942 году.

Первый том «Человека без свойств» вышел в 1930 году, второй — в 1933-м, уже в обстановке нарастающего фашизма, и прошёл почти незамеченным: читать трёхтомный интеллектуальный роман о разваливающейся Австро-Венгрии никому не хотелось — сама история развивалась быстрее литературы. После аншлюса Австрии книги Музиля были запрещены, писатель эмигрировал в Швейцарию, жил в нищете и продолжал править главы. Он умер в Женеве в 1942 году, так и не закончив роман; вдова Марта Музиль опубликовала оставшиеся черновики в 1943-м, а в 1952 году Адольф Фризе издал ставшее каноническим полное издание. Таким образом, «Человек без свойств» — это не просто роман, а огромный текстовый массив: завершённые книги I и II, а также сотни страниц черновиков и вариантов, которые сам Музиль называл «незавершённым целым». Это важно понимать читателю: книга обрывается на полуслове — буквально, на середине фразы, — и эта оборванность парадоксальным образом соответствует её замыслу.

2. «Какания», 1913 год: декорации великой комедии

Действие романа начинается в августе 1913 года в Вене. Музиль придумывает для Австро-Венгерской монархии гениальное ироническое обозначение — «Какания» (Kakanien), от ка-ка — сокращения «кайзерлих унд кёниглих» (императорский и королевский). Это государство, которого, по словам рассказчика, «уже нет», но в котором жизнь текла на удивление гладко. В Какании бюрократия работает, поезда ходят по расписанию, свобода личности охраняется законом, но все понимают, что империя живёт по инерции и что великая эпоха подходит к концу. Никто, однако, не знает, что в 1914 году разразится война, — и это незнание придаёт роману пронзительный трагикомический эффект: мы, читатели, смотрим на персонажей из будущего, в котором их мир уже уничтожен.

Именно на этом фоне рождается главная сюжетная пружина романа — «параллельная кампания» (в других переводах — «параллельная акция», «юбилейная кампания»). Дворянские и буржуазные круги Вены решают пышно отпраздновать семидесятилетие царствования императора Франца Иосифа в 1918 году. Но тут выясняется, что в тот же 1918 год Германия будет отмечать тридцатилетие правления кайзера Вильгельма II. И патриотическое чувство требует, чтобы австрийский юбилей превзошёл немецкий. Возникает комитет во главе с графом Лейнсдорфом, а идейным центром становится салон Диотимы — кузины главного героя, красивой и амбициозной дамы, мечтающей соединить дух, власть и капитал.

Смысл этой затеи Музиль формулирует с беспощадной ясностью: у Какании нет ни великой цели, ни подлинного содержания, поэтому она объявляет великой целью собственный юбилей. Комитет не может придумать ничего, кроме лозунга «1918!», вокруг которого разворачивается бесконечная говорильня: заседания, меморандумы, речи о всемирной австрийской миссии, о гении Какании, о том, что Австрия — это «всемирный центр, которого не было». Параллельная кампания — это модель пустоты, великолепная метафора общества, которое подменяет содержание формой, а действие — разговором о действии. Критики справедливо видели в ней прообраз любого современного «проекта», существующего ради собственного существования.

3. Ульрих, или человек без свойств

Главный герой романа — Ульрих, тридцатидватрехлетний математик, сын профессора юриспруденции, человек блестящего ума и незаурядных способностей. Его биография — это история последовательных отказов: он пробовал себя в военной карьере, в технике, в математике, всюду достигал успеха и всюду разочаровывался, потому что каждый раз обнаруживал, что дело, которому он отдаётся, не даёт ему полноты бытия. В итоге он берёт «годичный отпуск от жизни» и поселяется в Вене в доме, купленном по объявлению как «дом для влюблённых», — иронический жест человека, который не влюблён ни во что на свете.

Название романа требует пояснения. «Свойства» (Eigenschaften) — это то, что общество приписывает человеку: характер, профессия, репутация, набор устойчивых черт. «Человек без свойств» — не бесхарактерный неудачник, а, наоборот, человек настолько богатый возможностями, что ни одна из реализованных ролей его не исчерпывает. Ульрих — это человек, отказавшийся быть «кем-то определённым», потому что всякая определённость кажется ему предательством по отношению к возможностям. В знаменитой главе о «чувстве возможности» Музиль формулирует центральную идею романа:

«Чувство возможности — это способность мыслить всё, что тоже могло бы быть, и принимать то, что есть, не более серьёзно, чем то, чего нет… Реалист — это человек, для которого реальность — единственная страсть, а человек с чувством возможности — это тот, кто не говорит «здесь произошло то-то и то-то», а говорит: «здесь, вероятно, могло бы, должно было бы или следовало бы произойти то-то и то-то»».

Эта формула — ключ ко всему. Ульрих живёт в модусе сослагательного наклонения. Для него мир — не данность, а гипотеза; жизнь — не судьба, а черновик. Отсюда и его эссеизм (Essayismus): Музиль определяет эссеизм как способ жить и мыслить, при котором человек относится к собственной жизни как к исследовательскому эксперименту, не принимая ничего окончательно, но и не впадая в полный скептицизм. Это не лень и не цинизм: Ульрих страдает от разрыва между богатством возможного и бедностью действительного, он ищет выход, но не находит его — до встречи с сестрой.

4. Галерея персонажей: комедия венского общества

Круг параллельной кампании

• Диотима — кузина Ульриха, хозяйка салона, «неземная» красавица, одержимая идеей синтеза духа и власти. Она искренне верит, что способна мыслить масштабами истории, и её салон становится штабом пустословия. Её внутренняя драма — страсть к Арнхайму, конфликтующая с её «неземным» самообразом, — одна из самых тонких психологических линий романа.
• Пауль Арнхайм — прусский промышленник, банкир, писатель и философ-любитель, человек, соединяющий деньги, культуру и власть. Его прототипом послужил Вальтер Ратенау. Арнхайм предлагает кампании «великую идею»: миром правят не политика и не экономика по отдельности, а их слияние, и он сам — живое воплощение этого слияния. Ульрих с холодной иронией наблюдает, как духовные идеи служат оправданием деловых интересов: галицийские нефтяные месторождения, к которым присматривается Арнхайм, — подлинный, а не декларированный двигатель всей кампании.
• Граф Лейнсдорф — председатель комитета, воплощение благодушной аристократической Какании: он искренен, патриотичен и абсолютно бесплоден. Его лозунг «нам нужно нечто великое и неопределённое» — приговор целой эпохе.
• Секционный начальник Туцци — муж Диотимы, циничный чиновник, который за красивыми речами в салоне своей жены видит лишь интересы и знает о нефтяных сделках Арнхайма больше всех.
• Генерал Штумм фон Бордвер — военный, «присланный в параллельную кампанию армией», очаровательный и трагикомический персонаж, который пытается навести в хаосе идей порядок, но сам тонет в нём. Его линия — блестящая сатира на милитаризм, не замечающий собственной абсурдности.
• Лео Фишель — еврейский банкир, сторонник «прогресса», его дочь Гертруда и её жених Ханс Зепп — молодёжь, заражённая националистическими и расистскими идеями. Через эту линию Музиль показывает, как в благополучном венском обществе 1913 года уже вызревают яды, которые через двадцать лет разрушат Европу.
• Рахель — чернокожая служанка Диотимы и Солиман — слуга Арнхайма, мальчик из Африки: двое «чужих», наблюдающих большой мир снизу. Их трогательная и нелепая любовь — своего рода антипод возвышенным, но бесплодным страстям господ.
• Бонадэя — возлюбленная Ульриха, жена судьи, дама, у которой «свойства» бьют через край: она — воплощение неконтролируемого чувства, истеричной «жизненной полноты», противостоящей стерильному интеллекту Ульриха.

Круг Клариссы и Вальтера

Кларисса — кузина и близкий друг Ульриха, женщина исключительной одарённости и надломленной психики, замужем за Вальтером, талантливым, но «застывшим» пианистом и композитором, который когда-то подавал надежды, а теперь играет по вечерам Баха и чувствует себя хранителем подлинности. Треугольник Ульрих — Кларисса — Вальтер выстроен как конфликт двух типов сознания: Кларисса тянется к Ульриху, к его «свободе без содержания», а Вальтер олицетворяет «содержание без свободы». Кларисса одержима Ницше (её портреты Ницше и Ульриха висят рядом), идеей «человека из Третьего тысячелетия», и в её полу-безумии Музиль видит не патологию, а обострённую чувствительность к распаду мира. Её визиты к убийце Моосбруггеру в тюрьму и её план «освободить гения преступления» — одна из самых провокационных линий романа.

Мозельбруггер: преступник как философский вопрос

Кристиан Мозельбруггер — плотник, убивший женщину, чьё дело обсуждает вся Вена. Музиль делает из него не сенсацию, а проблему: общество, пресса, психиатры и суд говорят о Мозельбруггере на языках, которые ничего не объясняют. Суд признаёт его вменяемым и приговаривает к смерти; Кларисса видит в нём «человека, живущего без свойств», тёмного двойника Ульриха — того, кто также выпал из общего порядка вещей, но выпал не через избыток возможностей, а через их полное отсутствие. Моосбруггер — это «тень» всей книги, напоминание о том, что за разговорами интеллектуалов стоят реальные тела, реальная вина и реальное насилие, которое система не умеет ни понять, ни искупить.

Агата и «Иное состояние»

Во второй книге романа («В Тысячелетнее царство. Преступники») появляется Агата — сестра Ульриха, которую он почти не знал. После смерти отца они встречаются, и между ними возникает союз, который Музиль называет «сиамскими близнецами». Агата — существо, не вписанное в нормы: она совершает мелкую кражу и подделывает завещание (из-за чего ей грозит суд), она иронична, мистична и цельнее брата. Их отношения — духовные и почти-инцестуальные, на грани, но никогда её не переходящие, — становятся лабораторией «Иного состояния» (der andere Zustand): опыта бытия, в котором исчезает граница между субъектом и объектом, между я и миром, в котором чувства не «имеют» человека, а человек растворён в полноте переживания.

Рядом с ними — Хагауэр, муж Агаты, педантичный школьный директор, «человек свойств» в карикатурной форме; и Линднер, пиетист-идеалист, к которому Агата бежит от брата. Оба они — две неудачные альтернативы: мещанский порядок и сентиментальная религиозность. Вторая книга — самая трудная и самая важная часть романа: это уже не сатира на общество, а попытка нащупать выход из тупика рационализма через мистику, любовь и молчание.

5. Сюжетное движение двух книг

Книга первая (1930): «Род некоего введения» и «Из жизни его подобных»

Первая часть знакомит нас с Ульрихом, его прошлым, его принципом «года без свойств» и с Моосбруггером. Ульрих случайно оказывается втянут в параллельную кампанию — через знакомство графа Лейнсдорфа с его отцом — и становится секретарём комитета, то есть профессиональным организатором пустоты. Диотима увлекается Арнхаймом; Ульрих, наблюдая этот роман, понимает его деловую подоплёку и извещает Туцци. Кампания разрастается, обрастает идеями — от объединения Европы под эгидой Австрии до «всемирного австрийского года» — и одновременно разлагается изнутри. Вторая часть первой книги доводит сатиру до кульминации: обсуждается идея пригласить к участию в кампании «германских евреев», «пролетариат», «искусство» — то есть всё на свете, лишь бы не придумать содержания. Книга обрывается на том, что Арнхайм и Диотима не могут ни соединиться, ни расстаться, кампания буксует, а Ульрих получает письмо о смерти отца — мост во вторую книгу.

Книга вторая (1933): «В Тысячелетнее царство»

После похорон Ульрих знакомится с сестрой, и роман меняет регистр: социальная сатира уступает место почти лирическому, мистическому повествованию о двух людях, пытающихся жить вне «свойств». Ульрих и Агата обсуждают всё — от теологии и мистики Мейстера Экхарта до математики и этики; они формулируют понятие «Иного состояния» и «утопии эссеистической жизни»: жизни, которая пишется как черновик, без окончательных версий. Агата уходит от Хагауэра, навещает Линднера, возвращается; Ульрих ведёт с ней «беседы о любви», которые суть на самом деле разговоры о границах человеческого опыта. В черновиках Музиль намечал несколько концовок: разрыв «сиамских близнецов», возвращение Ульриха к общественной жизни, уход Клариссы в безумие, начало войны. Ни одна из них не была написана. Текст обрывается фразой о том, что Ульрих и Агата сидят в саду и молчат, — и в этом молчании, быть может, больше смысла, чем в любой из придуманных концовок.

6. Ключевые идеи романа

Чувство возможности против чувства реальности

Это центральная оппозиция книги. «Чувство реальности» — способность видеть мир таким, каков он есть, и действовать сообразно; «чувство возможности» — способность видеть всё, чем мир мог бы быть. Музиль не объявляет второе лучшим: он показывает, что чистая возможность без реальности бесплодна (Ульрих), а чистая реальность без возможности слепа и бесчеловечна (Хагауэр, суд над Моосбруггером, бюрократия Какании). Вся книга — попытка найти их синтез, и этот синтез, по Музилю, лежит где-то за пределами рационального — в «Ином состоянии», в любви, в эссеистическом отношении к жизни.

Эссеизм как форма жизни

Музиль поднимает «эссе» из литературного жанра в жизненный принцип. Эссеистически живущий человек не считает ни один вариант своей жизни окончательным, относится к своим убеждениям как к рабочим гипотезам и постоянно пересматривает себя. В эпоху идеологий (роман писан между двумя мировыми войнами) это звучит и как защита, и как опасность: защита — потому что спасает от фанатизма; опасность — потому что лишает почвы, способности решиться. Ульрих — эссеист, дошедший до паралича воли. Музиль честно показывает цену интеллектуальной честности.

Распад свойств и кризис личности

Название романа можно прочитать и социологически: в модернизированном, бюрократизированном, капиталистическом мире устойчивые «свойства» человека — характер, профессия, сословие — перестают быть естественными и становятся ролями, масками, товаром. Диотима «играет» одухотворённость, Арнхайм «играет» мыслителя, Лейнсдорф «играет» аристократа. Какания — это общество, в котором все играют, и потому оно так легко разваливается: под ролями нет человека. В этом диагнозе Музиль удивительно современен — достаточно подумать о социальных сетях и «личном бренде».

Иное состояние и утопия

Вторая книга предлагает не политическую, а экзистенциальную утопию: «Тысячелетнее царство» — не будущий социальный строй, а возможное состояние души, в котором человек живёт не «в мире», а «с миром», без разделения на субъект и объект. Музиль черпает из мистики (Экхарт, «любовь как растворение границ»), но остаётся скептиком: его герои то приближаются к Иному состоянию, то выпадают из него, и роман не даёт гарантии, что этот опыт можно удержать в жизни. Именно поэтому книга и осталась незавершённой: Музиль честно не знал ответа.

Какания как метафора Европы

Австро-Венгрия в романе — это не только историческая декорация, но и модель всей европейской цивилизации накануне катастрофы: цивилизации, которая гордится своей культурой, наукой и правовым порядком и при этом не замечает, как внутри неё вызревают национализм, антисемитизм и тяга к разрушению. Линия Ханса Зеппа, риторика «крови и почвы», которую Музиль фиксирует ещё в 1913-м, звучит пророчески. Роман — это предупреждение, сделанное задним числом.

7. Стиль, композиция, место в истории литературы

Проза Музиля — одна из вершин немецкоязычного модернизма. Её особенности: ирония, не переходящая в сарказм; математическая точность метафоры; «эссеистические вставки» — главы, целиком состоящие из размышлений (знаменитые главы «О глупости», «Дыхание летнего дня», «Утопия эссеистической жизни»); свободная композиция, в которой сюжет то замедляется до полной остановки, то вдруг делает резкий скачок. Музиль писал медленно, по десять — двадцать страниц в год, и каждая страница отшлифована до афористичности. Его часто ставят в один ряд с Прустом (память и время), Джойсом (поток сознания и энциклопедизм), Кафкой (абсурд бюрократии), Брохом («Лунатики» — прямой диалог с Музилем). Но Музиль стоит особняком: никто из них не превращал роман в столь последовательное философское исследование, и никто не заплатил за это такую цену — полной литературной изоляцией при жизни и смертью в нищете.

Важно отметить и русскую рецепцию: перевод Софьи Апт, впервые полностью опубликованный в 1960-х годах, сделал Музиля частью советского читательского опыта; его читали и цитировали наравне с Томасом Манном и Германом Гессе. Для русского читателя «Человек без свойств» интересен ещё и потому, что перекликается с традицией «лишнего человека» — Ульрих при всей своей европейскости узнаваемо близок к Онегину и Обломову, но с тем отличием, что его «лишность» осознана как философская позиция, а не как слабость характера.

8. Практические выводы: зачем это читать сегодня

1. Осторожнее с определёнными идентичностями. Музиль показывает, что жёстко заданные «свойства» — роль, убеждение, статус — легко становятся тюрьмой и легко используются другими. Способность пересматривать себя — не слабость, а зрелость.
2. Различайте кампанию и содержание. Параллельная кампания — универсальная модель: любой проект, компания, движение могут годами производить речь о себе вместо дела. Музиль учит видеть, когда под лозунгом «великое и неопределённое» скрывается пустота или чей-то конкретный интерес (как нефтяные поля Арнхайма).
3. Балансируйте между «что есть» и «что могло бы быть». Чистый реализм ослепляет, чистая возможность парализует. Продуктивная жизнь, по Музилю, — это постоянный эссеистический эксперимент: гипотезы проверяются в действии, но ни одна не объявляется последней истиной.
4. Слушайте сигналы распада. Какания погибла не от внешних ударов, а от внутреннего опустошения, которое все чувствовали, но никто не хотел называть. Роман — тренировка социальной чувствительности: умение замечать, когда благополучная система уже мертва.
5. Ищите «Иное состояние» в реальном опыте. Вторая книга учит, что за пределами интеллекта есть опыт полноты — в любви, в молчании, в эстетическом переживании, — который нельзя ни спланировать, ни купить, но без которого жизнь остаётся черновиком, который никто не прочитает.
6. Примите незавершённость. То, что роман обрывается, — не случайность, а часть его высказывания. Жизнь не имеет финала, задуманного автором; смысл не даётся целиком, он собирается по частям. Умение жить с незавершённостью — возможно, главный урок Музиля.

9. Критическая оценка

«Человек без свойств» — книга не для всех, и честный обозреватель обязан это сказать. Её объём, медленный темп, философские отступления, отсутствие классического сюжета отпугивают многих; вторая книга почти лишена действия, а черновики концовок требуют от читателя домысливания. Есть в романе и слабые места: женские образы местами схематичны (Диотима — почти карикатура), линия с Моосбруггером, заявленная как важнейшая, не получает полноценного развития, а «Иное состояние» описано скорее апофатически — через то, чем оно не является. Но при всех оговорках это один из самых значительных романов XX века: редкий случай, когда литература напрямую мыслит — без посредников, без упрощений, — и при этом остаётся ироничной, живой и глубоко человеческой. Если читать Музиля сегодня, он отвечает на главные вопросы эпохи: как быть собой в мире ролей, как думать, не впадая в идеологию, и как любить в мире, потерявшем язык для любви.

Заключение

Роберт Музиль писал свой роман двадцать лет и не успел его закончить — как Какания не успела отпраздновать свой юбилей. И в этой параллели есть горькая справедливость: книга о мире, который развалился, не могла иметь конца, потому что конец ей написала история — войной, аншлюсом, эмиграцией, нищетой и смертью автора в Женеве 15 апреля 1942 года. Но «Человек без свойств» пережил и свою эпоху, и своего создателя. Он остался как монументальный опыт честности: опыт человека, который не позволил себе ни одной готовой истины, ни одной удобной роли, ни одного ложного утешения — и потому до сих пор говорит с нами так, будто написан вчера. Читать Музиля трудно. Не читать его — значит остаться без прививки от пустоты, которую он первым из писателей описал так точно.