Бармалей Чуковского: разбор сказки, история создания, смысл и персонажи

Среди всех произведений Корнея Ивановича Чуковского «Бармалей» занимает особое место. Это не просто детская сказка в стихах, а настоящий культурный феномен XX века: имя заглавного героя давно перестало быть именем собственным и превратилось в нарицательное обозначение злодея, разбойника, пугала для детей и взрослых. Написанная в 1925 году, эта небольшая поэма пережила сотни изданий, тысячи театральных постановок, радиоспектаклей и экранных интерпретаций, а её строки — «Маленькие дети! Ни за что на свете не ходите, дети, в Африку гулять!» — знакомы каждому носителю русского языка буквально с колыбели. В этой статье мы подробно разберём историю создания произведения, его сюжет, композицию, систему образов, стихотворную технику, философские и педагогические смыслы, иллюстративную судьбу книги и то, как «Бармалей» продолжает работать с детским сознанием спустя столетие после написания.

История создания: от «Крокодила» к «Бармалею»

Чтобы понять «Бармалея», нужно вспомнить, в каком творческом контексте он родился. В 1916–1917 годах Чуковский пишет сказку «Крокодил» — произведение, ставшее отправной точкой всей его детской поэзии. Именно там впервые появляется образ благородного Крокодила, который умеет говорить на разных языках, защищает слабых и совершает подвиги. Этот персонаж оказался настолько удачным и живым, что Чуковский вернулся к нему несколько лет спустя, когда в середине 1920-х годов работал над новыми сказками для ленинградского издательства «Радуга».

«Бармалей» был написан в 1925 году и в том же году вышел отдельной книжкой с иллюстрациями Мстислава Валериановича Добужинского — выдающегося художника объединения «Мир искусства». Это был блистательный творческий тандем: Чуковский и Добужинский дружили, и, по widely распространённой версии, зафиксированной в воспоминаниях и дневниковых записях Чуковского, само имя злодея родилось именно благодаря художнику. Добужинский, петербуржец, вспомнил реальную Бармалееву улицу в Петроградской части города, названную, по распространённой версии, по фамилии купца Бармалеева. Экзотическое, слегка зловещее и одновременно комичное звучание слова мгновенно зажгло воображение поэта: из топонима вырос персонаж — «злой разбойник Бармалей», людоед из африканской глуши. Так бытовая случайность, игра слов, случайное воспоминание друга превратились в один из самых узнаваемых образов русской детской литературы.

Важно понимать и эпоху. Середина 1920-х годов — время расцвета советской детской книги, период, когда вокруг издательства «Радуга», детских отделов Госиздата и журналов группировались лучшие писатели и художники. Чуковский к этому моменту уже признанный мастер: вышли «Крокодил», готовились «Мойдодыр», «Тараканище», «Муха-Цокотуха», «Айболит». «Бармалей» органично вписался в этот ряд, составив вместе с другими сказками своеобразный цикл о приключениях детей и говорящих животных в экзотических странах.

Сюжет: подробный пересказ

Сюжет «Бармалея» прост, динамичен и построен по законам классической волшебной сказки: нарушение запрета — беда — чудесное спасение — преображение. Действие начинается с того, что двое детей, Таня и Ваня, несмотря на предостережения, отправляются в Африку. Мотив «запретной Африки» задаёт всю рамку повествования: взрослый голос narrator-поэта предупреждает маленьких читателей, что в Африке гулять нельзя, потому что там живёт страшный Бармалей, который хватает детей, бросает их в огонь и пожирает. Но любопытство и отвага оказываются сильнее страха — дети плывут через море, и в этом путешествии их сопровождает (или встречает на месте) уже знакомый читателю по «Крокодилу» говорящий Крокодил.

В Африке происходит роковая встреча: на детей нападает сам Бармалей. Он громок, страшен и самодоволен; он объявляет, что питается исключительно маленькими детьми, что дети станут его ужином и обедом, и что это будет «вкусно, вкусно». Таня и Ваня в ужасе, они плачут и зовут на помощь. И тут на сцену выходит Крокодил — защитник слабых и покровитель детей. Между Бармалеем и Крокодилом происходит поединок: Крокодил проглатывает злодея целиком. Внутри крокодильего брюха гордый разбойник переживает подлинное перерождение: лишившись свободы, столкнувшись со смертельной опасностью, он клянётся измениться — перестать мучить и есть детей, полюбить их, стать добрым. Крокодил, поверив (или желая дать шанс), выпускает его на волю.

Финал сказки — один из самых светлых и удивительных в русской детской литературе. Бывший людоед преображается буквально на глазах: его лицо белеет, он начинает улыбаться, плясать и петь от радости. Он печёт калачи и раздаёт их детям, угощает Таню и Ваню, водит с ними хороводы. Всеобщее ликование охватывает и зверей: вместе с детьми и Крокодилом они празднуют победу доброты. Заканчивается поэма возвращением к мотиву Африки, но уже с изменённой интонацией: страх ушёл, зло обезврежено не уничтожением, а милосердием и прощением. Бармалей из пугала превращается в друга, и дети больше не боятся ни его, ни самой Африки.

Композиция и жанровое своеобразие

«Бармалей» — сказка в стихах, жанр, который Чуковский довёл до совершенства. Композиционно произведение строится на принципе «обрамления»: мотив предостережения («в Африку ходить нельзя») открывается повествование и им же оно, по сути, замыкается, но смысл этого рефрена к финалу меняется на противоположный — из предостережения он превращается в шутливую игру с уже побеждённым страхом. Между этими полюсами разворачивается стремительное действие с чётко выраженными сказочными стадиями: запрет, нарушение запрета, дорога, встреча с антагонистом, угроза, появление помощника, поединок, чудесное спасение, преображение врага, пир и всеобщая радость.

Особенность композиции — её кинематографичность. Сцены сменяются монтажными склейками, планы укрупняются: вот общий вид Африки, вот крупный план плачущих детей, вот гигантская пасть Крокодила, вот белеющее лицо раскаявшегося Бармалея. Чуковский мыслит кадрами, и недаром его сказки так легко перекладываются на язык мультипликации и кукольного театра. Ритм повествования ускоряется в моменты опасности (короткие рубленые строки, восклицания, повторы) и замедляется в сценах раскаяния и праздника.

Стихотворная техника: почему Чуковского так легко запоминать

Одна из главных причин бессмертия «Бармалея» — его стихотворная организация. Чуковский был не только поэтом, но и одним из самых глубоких исследователей детского речевого восприятия: его книга «От двух до пяти» (первое издание — 1928 год) фактически выросла из наблюдений, которые параллельно питали и его сказки. В «Бармалее» поэт использует арсенал приёмов, делающих текст неотразимым для ребёнка:

• Хореический и анапестический ритмы с чёткой ударной долей, близкие к ритму считалки, прыгалки, колыбельной — тех жанров, которые ребёнок осваивает самыми первыми.
• Множественные повторы: рефрен «Маленькие дети! Ни за что на свете…», повторяющиеся конструкции «вкусно, вкусно», удвоенные обращения «Бармалей, Бармалей». Повтор для ребёнка — не тавтология, а опора: он создаёт ожидание и удовольствие от его оправдания.
• Звукопись и аллитерации: само имя «Бармалей» фонетически выразительно — твёрдое «Б», рокочущее «Р», тянущееся «лей» создают образ чего-то громоздкого, рычащего и одновременно балаганно-комичного.
• Простая, но изобретательная рифмовка с парными рифмами, которые ребёнок может сам достроить по памяти, становясь соавтором текста.
• Интонация устного сказа: поэт говорит с детьми так, будто сидит рядом и рассказывает историю «здесь и сейчас», вовлекая слушателя прямыми обращениями.

Благодаря всему этому «Бармалей» запоминается наизусть целиком, часто раньше, чем ребёнок учится читать. Это текст-игра, текст-представление, текст-ритуал: дети любят проигрывать его по ролям, пугать и пугаться, а в финале вместе «печь калачи». Чуковский сознательно проектировал такую реакцию — для него детская поэзия была формой физического и речевого движения, гимнастикой воображения.

Образ Бармалея: злодей, который не перестаёт быть смешным

Бармалей — фигура двойственная. С одной стороны, он по-настоящему страшен: людоед, похититель детей, существо, угрожающее самым маленьким и беззащитным. С другой — он комичен, гротескен, он хвастун и позёр, и его угрозы звучат почти как балаганный номер. Эта двойственность принципиальна: Чуковский создаёт «страшное, которое не до конца страшное». Зло в его сказке обладает властью над ребёнком ровно до тех пор, пока ребёнок его боится, но стоит посмотреть на зло внимательнее — и оказывается, что оно нелепо, громко и в конечном счёте уязвимо.

Психологически точен и механизм преображения героя. Бармалей становится добрым не потому, что его победили силой, а потому, что оказался в положении того, кого вот-вот съедят. Пережив на собственной шкуре ужас жертвы, он обретает эмпатию — способность почувствовать боль другого. Это, по сути, художественная иллюстрация золотого правила нравственности: «не делай другому того, чего не желаешь себе». И что особенно важно — Крокодил не добивает поверженного врага, а прощает его и возвращает к жизни. Победа добра здесь двойная: добро спасает детей и спасает самого злодея, вырывая его из логики насилия.

Крокодил: благородный защитник и сквозной герой Чуковского

Крокодил — один из самых обаятельных персонажей всей русской детской литературы. Пришедший в «Бармалея» из одноимённой сказки 1917 года, он воплощает парадокс: существо, которое в реальности является опасным хищником, в сказочном мире Чуковского становится рыцарем, защитником слабых, почти былиным богатырём. Этот парадокс не случаен. Чуковский любил переворачивать привычные ожидания: страшное оказывается добрым, грозное — трогательным. Такой переворот учит ребёнка не судить о мире по ярлыкам и внешним признакам.

В «Бармалее» Крокодил выполняет функцию сказочного помощника и чудесного спасителя. Он сильнее зла физически, но главное его качество — справедливость: он вступает в бой не ради боя, а ради защиты детей. И именно он принимает решение выпустить раскаявшегося Бармалея — акт милосердия, который завершает нравственную архитектуру сказки. Без Крокодила история Бармалея была бы просто страшилкой; с Крокодилом она становится рассказом о том, как мир устроен по-доброму.

Таня и Ваня: ребёнок как исследователь мира

Детские персонажи сказки — Таня и Ваня — на первый взгляд просты и функциональны: это «маленькие дети», которых нужно спасти. Но при внимательном чтении видно, что они носители важнейшей для Чуковского идеи: ребёнок — это активный исследователь, которого невозможно удержать запретами. Предостережения взрослых не останавливают детей, и в этом нет «непослушания» в морализаторском смысле — есть жажда познания, тяга к дальним странам, к морю, к Африке. Чуковский, блестяще знавший детскую психологию, никогда не изображал детей пассивными объектами воспитания. Его герои действуют, ошибаются, попадают в беду и выходят из неё повзрослевшими.

Путешествие Тани и Вани — классический сюжет инициации: уход из дома, столкновение с предельной опасностью, обретение могущественного покровителя, возвращение домой с новым опытом. Дети уходят в Африку любопытными и бесстрашными, а возвращаются знающими: они видели настоящее зло, пережили настоящий страх — и узнали, что зло можно победить, а врага можно обратить в друга. Этот опыт, по логике сказки, делает их сильнее и мудрее.

Африка как сказочное пространство

Африка у Чуковского — не географический объект, а мифологическое «далеко», страна чудес и опасностей, аналог тридевятого царства. Для советского ребёнка 1920-х годов Африка была пространством мечты, экзотики, приключенческих романов и географических открытий. Чуковский использует эту романтику, но превращает её в безопасную игровую зону: всё страшное, что происходит в его Африке, происходит «понарошку», под присмотром доброжелательной авторской интонации и с обязательным счастливым концом.

Стоит отметить, что современное прочтение «Африки» Чуковского иногда вызывает вопросы: образ континента у поэта — это чистая сказочная условность, идущая от литературы приключений XIX века, а не результат реальных наблюдений. Чуковский и не претендовал на этнографическую точность: его Африка населена не столько реальными животными и народами, сколько архетипами — Людоед, Крокодил-спаситель, ликующие звери. Это пространство внутреннего мира ребёнка, где страх и восторг живут бок о бок.

Тема страха и его преодоления: педагогика Чуковского

Центральная психологическая тема «Бармалея» — работа со страхом. Чуковский был убеждён (и писал об этом в «От двух до пяти»), что детская литература не должна избегать страшного: ребёнку необходимы «страшные сказки», потому что они позволяют пережить и проиграть страх в безопасной обстановке, под контролем взрослого и с гарантированным счастливым финалом. Сказка-страшилка — это прививка от настоящего страха, тренажёр храбрости.

Механизм этой «прививки» в «Бармалее» устроен виртуозно. Страх нагнетается постепенно: сначала запрет и предупреждения, затем слухи о Бармалее, затем встреча с ним лицом к лицу, затем кульминация — дети в его власти. Но одновременно Чуковский всё время подмигивает читателю: злодей смешон в своей свирепости, рифмы пляшут, ритм весел даже в самые жуткие моменты. Ребёнок боится и одновременно знает, что бояться нечего, — и именно в этом зазоре рождается терапевтический эффект. Когда Крокодил проглатывает Бармалея, страх разрешается смехом, а финальные калачи и пляски окончательно превращают ужас в праздник.

Отдельно стоит сказать о знаменитом рефрене «Маленькие дети! Ни за что на свете не ходите, дети, в Африку гулять!». Он одновременно и предупреждение, и приглашение к игре: ребёнок слышит в нём не запрет, а вызов. Чуковский прекрасно понимал эту двойственность детского восприятия: чем настойчивее запрет, тем слаще нарушение. Поэма не морализирует — она даёт пережить и запрет, и нарушение, и последствия в игровой, безопасной форме.

Тема прощения и преображения: нравственное ядро сказки

Если «Мойдодыр» учит гигиене, «Тараканище» — тирании страха, а «Муха-Цокотуха» — трусости и отваге, то «Бармалей» — сказка о прощении. Её нравственное ядро не в победе над злом, а в отказе от мести. Крокодил мог бы навсегда оставить Бармалея в своей утробе — и это было бы справедливо. Но он совершает поступок более высокого порядка: даёт злодею шанс. И чудо в том, что шанс срабатывает: Бармалей действительно меняется, и перемена эта не декоративная, а сущностная — из потребителя чужой боли он становится тем, кто печёт и раздаёт калачи, то есть создаёт и дарит.

Для детской литературы 1920-х годов это был смелый и необычный ход. Господствующая педагогика тех лет тяготела к прямолинейности: положительный герой и отрицательный герой, победа и наказание. Чуковский же предлагает более сложную модель: отрицательный герой может стать положительным, если дать ему пережить опыт другого и протянуть руку. Калачи в финале — не случайная деталь: хлеб, еда, которую Бармалей раздаёт детям, — прямая противоположность его прежнему «питанию» детьми. Он буквально переходит от пожирания к кормлению, от смерти к жизни.

Фольклорные и литературные корни

«Бармалей» глубоко укоренён в фольклоре. В нём легко rozpoются архетипические сюжеты: герой, проглоченный чудовищем и извергнутый обратно (мотив, знакомый по сказкам разных народов — от истории Ионы до русских сказок о Змее), людоед-великан, побеждённый хитростью или силой, запретная дальняя страна, чудесный помощник-животное. Чуковский был выдающимся знатоком фольклора и сознательно строил свои сказки на этих древних схемах, наполняя их современной, живой, разговорной речью.

Слышны в поэме и литературные реминисценции. Традиция «страшных детских стихов» идёт от романтических баллад; образ благородного экзотического животного-защитника — от Киплинга, которого Чуковский любил и переводил; сюжет о людоеде перекликается с «Мальчиком-с-Пальчик» Перро, а сцена всеобщего праздника — с финалами русских волшебных сказок («пир на весь мир»). При этом Чуковский остаётся абсолютно оригинальным: сплав фольклорной архаики, приключенческой экзотики и авангардной ритмики 1920-х годов не имеет прямых аналогов.

Иллюстративная судьба книги

Первое издание «Бармалея» 1925 года с рисунками Мстислава Добужинского вошло в историю русской книжной графики. Добужинский, мастер петербургской школы, создал выразительный, слегка театральный образ злодея и атмосферные сцены Африки. Любопытно, что именно художественное воображение Добужинского, по легендарной версии, подарило Чуковскому имя героя — редкий случай, когда иллюстратор становится соавтором замысла.

В дальнейшем «Бармалея» иллюстрировали десятки художников. Классическими стали работы Владимира Конашевича — лёгкие, акварельные, изящно-ироничные, и Юрия Васнецова — с его мощной, лубочной, народной стихией, где Бармалей превращается почти в сказочного великана из русских лубочных картинок. Каждое поколение художников заново переосмысляет образ: Бармалей Конашевича — комичный злодей-актёр, Бармалей Васнецова — архаическое чудище, а в поздних изданиях он всё чаще изображается почти добродушным толстяком, что отражает смещение акцента с устрашения на гуманизм. Эта иллюстративная эволюция — отличный материал для разговора с детьми о том, как один и тот же текст может выглядеть по-разному.

Жизнь слова: как «Бармалей» стало нарицательным

Редкое литературное имя в русском языке прожило такую самостоятельную жизнь. Уже в 1930-е годы «бармалей» — бытовое слово для обозначения пугала, «бабайки», которой родители стращают детей. В годы Великой Отечественной войны слово перекочевало во фронтовой сленг: «бармалеями» солдаты называли противника — сказочный людоед оказался удобной метафорой для дегуманизации врага. Позднее, во время войны в Афганистане, это прозвище вновь всплыло в армейском жаргоне. Слово оказалось удивительно живучим precisely потому, что Чуковский создал не просто персонажа, а архетип — концентрат «страшного чужого», который каждая эпоха наполняла своим содержанием.

Одновременно «Бармалей» живёт и в мирной культуре: так называют улицы и кафе, рок-группы и футбольные прозвища, персонажей КВН и анекдотов. Фраза «не ходите, дети, в Африку гулять» стала универсальной формулой предостережения, которую цитируют в газетах, политике и рекламе по любому поводу — от эпидемий до финансовых пирамид. Это признак подлинно народного текста: он разошёлся на цитаты и мемы задолго до появления самого слова «мем».

Театр, радио и экран

Сценическая и экранная судьба «Бармалея» началась почти сразу после публикации. Пьесы по мотивам сказки ставились в детских и кукольных театрах по всей стране; Бармалей стал одним из главных новогодних злодеев советской сцены наряду с Бабой-Ягой. Записи радиоспектаклей с песнями и музыкой расходились на грампластинках миллионными тиражами; многие взрослые до сих пор помнят интонации и мелодии этих постановок с детства.

Анимация обращалась к творчеству Чуковского постоянно. Хотя «Бармалей» реже экранизировался отдельно, чем «Мойдодыр», «Муха-Цокотуха» или «Тараканище», его мотивы, персонажи и строки вошли в ткань многочисленных мультфильмов по мотивам сказок Чуковского и в детские телепередачи. Крокодил как сквозной герой советской анимации по Чуковскому появлялся и в самостоятельных картинах, храня верность образу, созданному ещё в 1917 году.

Критика и споры вокруг сказки

«Бармалей» не избежал критики — и при жизни Чуковского, и позже. В 1920-30-е годы педагогическая критика иногда упрекала Чуковского в «белиберде», отсутствии воспитательного смысла и оторванности от советской действительности: какие, мол, крокодилы и людоеды, когда строится новый мир? Чуковский отвечал на это страстными статьями о праве ребёнка на сказку и фантазию — эти споры составили основу его книги «От двух до пяти». Позднее, во второй половине 1920-х и в 1930-е, против «чуковщины» выступали уже отдельные представители РАПП и педагогического официоза, однако популярность у детей оказалась сильнее любых запретов.

Современная критика смотрит на текст иначе. Обсуждаются условность и «приключенческая экзотизация» Африки, унаследованная от литературы колониальной эпохи, — сегодня издатели и педагоги иногда сопровождают сказку комментариями о том, что это чистая фантазия, а не изображение реального континента. Дискутируется и тема насилия: сцена проглатывания Бармалея Крокодилом — не слишком ли она жестока? Сторонники Чуковского отвечают: жестокость здесь сказочно-условная, комическая, лишённая натурализма, и она необходима как катарсическая разрядка страха. В любом случае эти споры — лучшее доказательство того, что текст жив: мёртвые книги не обсуждают сто лет подряд.

«Бармалей» в системе творчества Чуковского

Читая «Бармалея» рядом с другими сказками Чуковского, видишь единый большой мир. «Крокодил» (1917) вводит героя-защитника; «Мойдодыр» (1921) и «Тараканище» (1923) разрабатывают тему страха и его преодоления; «Муха-Цокотуха» (1924) — тему труса и героя, спасителя и злодея в одном сюжете; «Айболит» (1929), тоже связанный с Африкой, переворачивает схему «Бармалея»: доктор отправляется в Африку сам, чтобы лечить зверей, а не спасаться от них. В этом цикле «Бармалей» занимает место сказки о самом радикальном чуде — чуде раскаяния и превращения врага в друга.

Общая формула мира Чуковского такова: ребёнок входит в большой, странный, местами страшный мир, но мир этот в конечном счёте дружелюбен, в нём всегда найдётся защитник, а зло никогда не является последним словом. «Бармалей» формулирует эту мысль яснее всех прочих сказок: даже абсолютный злодей — людоед! — может измениться, если его победить и простить. Это оптимизм очень высокой пробы, и он был особенно нужен в тревожные и голодные 1920-е годы — не меньше, чем позже, в военные.

Практические выводы: как читать «Бармалея» с детьми

«Бармалей» — идеальный текст для совместного чтения с ребёнком от двух-трёх до семи-восьми лет. Вот несколько практических рекомендаций родителям и педагогам, основанных на устройстве самой сказки:

1. Читайте вслух и наизусть. Текст спроектирован как устный: ритм, повторы, рифмы работают только в звучащей речи. Не бойтесь переигрывать интонациями — грозный Бармалей, спокойный Крокодил, испуганные дети; ролевое чтение превращает сказку в спектакль.
2. Дайте ребёнку пережить страх безопасно. Если малыш пугается сцен с Бармалеем, не убирайте сказку, а проговаривайте страх: «Бармалей страшный? Но смотри — его сейчас проглотит Крокодил, и всё будет хорошо». Предсказуемость финала — главный источник безопасности.
3. Проиграйте сказку физически. Дети обожают разыгрывать «Бармалея» в лицах: догонялки, «проглатывание» (мягкие объятия), финальный хоровод с воображаемыми калачами. Телесное проигрывание закрепляет опыт победы над страхом.
4. Обсудите превращение Бармалея. Спросите ребёнка: почему Бармалей стал добрым? Правильно ли поступил Крокодил, отпустив его? Что такое калачи и почему раздавать их — противоположность поеданию детей? Эти вопросы незаметно вводят понятия эмпатии, прощения и ответственности.
5. Сравните иллюстрации. Достаньте издания с рисунками разных художников и обсудите, каким изображён Бармалей — страшным, смешным, жалким? Это развивает визуальную грамотность и понимание интерпретации.
6. Свяжите сказку с реальной географией. Покажите на карте Африку, расскажите о настоящих крокодилах и о том, что сказочная Африка Чуковского — это выдумка, игра. Так сказка становится мостиком к познанию мира.
7. Не превращайте Бармалея в бытовое пугало. Хотя традиция «не будешь слушаться — придёт Бармалей» существовала десятилетиями, педагогически она вредна: она извращает смысл сказки, в которой Бармалей в итоге становится другом, а страх преодолевается, а не используется как инструмент контроля.

Вопросы для обсуждения текста со школьниками

Для детей младшего школьного возраста «Бармалей» — прекрасный материал для первых уроков анализа литературы. Вот вопросы, которые помогают увидеть глубину простого текста:

• Почему дети всё-таки пошли в Африку, несмотря на запрет? Правы ли они?
• Почему Крокодил — хищник — оказался добрым, а человек Бармалей — злым? Что хотел сказать этим автор?
• Что произошло с Бармалеем внутри Крокодила? Почему страх может изменить человека?
• Почему в финале Бармалей печёт именно калачи и раздаёт их детям? Что символизирует эта деталь?
• Можно ли доверять раскаявшемуся злодею? Как сказка отвечает на этот вопрос — и как ответили бы вы?
• Почему поэт повторяет строчки про Африку в начале и в конце? Как изменился смысл этих строк к финалу?
• Что общего у Бармалея со сказочными великанами и людоедами из народных сказок, которые вы знаете?

Заключение: почему «Бармалей» переживёт ещё не одно поколение

Сто лет спустя после первого издания «Бармалей» остаётся живым текстом — не музейным памятником детской классики, а работающей машиной радости и утешения. Секрет этой живучести многослоен. Во-первых, безупречное стихотворное мастерство: текст буквально сам заучивается, он встроен в языковую память нации. Во-вторых, архетипический сюжет: страх, спасение, прощение, праздник — эти этапы близки внутреннему миру ребёнка любой эпохи и культуры. В-третьих, гуманистическое послание небывалой силы: зло побеждается не уничтожением, а преображением; даже самый страшный Бармалей может начать печь калачи.

Чуковский создал произведение, которое растёт вместе с читателем. В три года это страшно-смешная история про людоеда и крокодила. В семь — сказка о справедливости и прощении. Во взрослом возрасте — притча о том, что милосердие сильнее мести, а человек способен измениться, если ему дать шанс и если он сумеет почувствовать боль другого. Немногие детские книжки выдерживают такое многократное перечитывание на разных уровнях. «Бармалей» — выдерживает, и потому, пока существуют маленькие дети, которым на ночь читают вслух, этот грозный и смешной людоед будет проглочен, прощён и перепечёт ещё бесконечное количество калачей.

И, конечно, главное практическое послание сказки остаётся актуальным для каждого родителя и каждого ребёнка: мир может казаться полным бармалеев, но в нём всегда найдутся крокодилы-защитники, а самый надёжный способ победить зло — не дать ему остаться злом до конца. Маленькие дети, ни за что на свете не бойтесь расти — и читайте Чуковского.