Слепая сова Садега Хедаята: пересказ, анализ и смысл шедевра иранского модернизма

Есть книги, которые читаются легко и забываются быстро, а есть произведения, оставляющие после себя ощущение прикосновения к чему-то запретному, темному и неотразимо притягательному. «Слепая сова» (в оригинале — «Буф-е кур») иранского писателя Садега Хедаята принадлежит именно ко второй категории. Это повесть, опубликованная в 1937 году в Бомбее тиражом всего в сто экземпляров с пометкой «написано для публикации в Иране», стала первым подлинно модернистским текстом персидской прозы и одним из самых загадочных произведений мировой литературы XX века. Октавио Пас, великий мексиканский поэт, предварявший французский перевод повести, называл её книгой, в которой «восточная традиция встречается с современным западным отчаянием» — и это, пожалуй, самое точное определение того удивительного сплава, который создал Хедаят.

В этой статье мы подробно разберем сюжет повести, проследим биографический и культурный контекст её создания, проанализируем ключевые темы, символы и новаторские приемы повествования, а также попытаемся понять, почему «Слепая сова» спустя почти девяносто лет после выхода продолжает волновать читателей по всему миру и какие практические выводы может извлечь из этого мрачного текста современный человек.

Автор: Садег Хедаят — одинокий гений персидского модернизма

Садег Хедаят родился 17 февраля 1903 года в Тегеране, в знатной семье, связанной с иранской аристократией и придворными кругами эпохи Каджаров. Его дед и дяди занимали видные посты, семья ожидала от молодого Садега карьеры чиновника или дипломата. Он действительно начал учиться в Европе — в Бельгии, затем во Франции, где должен был получить инженерное образование. Однако обучение Хедаят так и не завершил: в Париже он пережил глубокий душевный кризис, попытку самоубийства (по свидетельствам современников, он бросился в Марну, но был спасен), и вернулся в Иран в 1930 году уже другим человеком — человеком, посвятившим себя литературе.

В Тегеране Хедаят служил мелким банковским клерком, тяготился службой и все свободное время отдавал чтению и писательству. Он стал одним из лидеров интеллектуального кружка, известного как «Рабе» — «Четверо» (в него входили также Бозорг Алави, Моджтаба Минави и Масуд Фарзад). Это был кружок западников, завороженных европейским модернизмом, но при этом глубоко погруженных в персидскую культурную традицию. Хедаят блестяще знал классическую персидскую литературу — Фирдоуси, Хайяма, Хафиза, — изучал среднеперсидский язык пехлеви, переводил, составлял антологии, писал рассказы, пьесы, сатирические памфлеты, эссе о фольклоре и даже книгу о вегетарианстве (он был убежденным вегетарианцем и противником убийства животных).

Его литературная судьба сложилась трагично. В Иране 1930–1940-х годов, при режиме Реза-шаха, а затем и в более поздние эпохи, произведения Хедаята подвергались цензуре: «Слепая сова» была запрещена к открытой публикации как «порнографическая» и «разлагающая» книга. Писатель оказался в положении, знакомом многим большим художникам авторитарных обществ: признание пришло к нему из Европы, а на родине его маргинализировали. В 1936–1937 годах Хедаят совершил путешествие в Индию, где в Бомбее изучал пехлеви, общался с общиной зороастрийцев-парсов и, что важнее всего, тайно напечатал «Слепую сову». Индийский период стал для него временем относительной свободы, но депрессия, усугубляемая употреблением опия, не оставляла его до конца жизни.

9 апреля 1951 года в Париже, в своей крошечной съемной квартире на улице Шампионне, Садег Хедаят закрыл все окна, замазал щели ватой, открыл газовый кран и покончил с собой. Ему было 48 лет. В предсмертной записке он оставил инструкции друзьям относительно своих рукописей и скромных сбережений. Финал жизни писателя оказался пугающе созвучен финалам его героев: тема смерти, репетируемой и обсуждаемой на страницах «Слепой совы» с почти ритуальной настойчивостью, воплотилась в реальности. Эта биографическая параллель, как мы увидим, имеет прямое отношение к пониманию текста — но не исчерпывает его.

История создания и публикации книги

Материал «Слепой совы» вызревал у Хедаята годами. Исследователи находят прообразы её мотивов в более ранних рассказах писателя — в частности, в новелле «Погребенная заживо» (1930) и в эссе «Смерть» — а некоторые образы, такие как девушка с цветами ипомеи у ручья, восходят к миниатюрам сельджукского периода, которые Хедаят видел и описывал. Сам автор в предисловии к бомбейскому изданию писал, что решился опубликовать книгу, потому что «она не годится для широкой публики»: по его замыслу, это исповедь, предназначенная «теням» — тем немногим, кто способен понять язык боли. Эта формула — «писать для теней» — стала своего рода девизом хедаятовской поэтики.

Книга увидела свет в Бомбее в 1937 году, в Иран её провозили контрабандой. Лишь после смерти писателя, в 1950-е годы, она начала распространяться на родине более свободно, хотя официальные запреты периодически возобновлялись. Мировая слава пришла к повести во многом благодаря французскому переводу Роже Леско (1953), восторженно встреченному парижской интеллектуальной элитой: сюрреалисты во главе с Андре Бретоном увидели в Хедаяте родственную душу, Октавио Пас написал о книге блестящее эссе. Впоследствии «Слепая сова» была переведена на десятки языков, а в Иране её сегодня изучают как классику — несмотря на все цензурные рогатки, она давно стала частью школьной и университетской программы «неофициального» чтения.

Интересно, что сам Хедаят относился к своему главному произведению ambivalentно: в поздние годы он иногда называл «Слепую сову» «дрянной книжонкой» и сожалел о её публикации, но это, скорее всего, кокетство и защитная реакция человека, чья исповедь стала публичной. Литературное сообщество единодушно признало повесть вершиной его творчества и отправной точкой современной персидской прозы.

Пересказ сюжета: часть первая — мир «этого света»

Повесть открывается одной из самых узнаваемых первых фраз в мировой литературе: «В жизни есть раны, которые, как проказа, медленно, в одиночестве разъедают душу». Это вступление — ключ ко всему тексту: перед нами исповедь человека, пораженного неизлечимой духовной болезнью, человека, для которого письмо стало единственной формой свидетельства о себе.

Рассказчик — безымянный молодой мужчина, художник-миниатюрист из старинной семьи, потомок знатного рода. Он расписывает футляры для перьев (каламданы) изображением девушки в длинном черном платье, склонившейся над ручьем, чтобы сорвать цветок ипомеи; позади неё на другом берегу ручья сидит старик в индийском одеянии с посохом. Этот повторяющийся рисунок — копия древней миниатюры на персидском пенале, которую герой видел у своего дяди (по другой версии — у отца) и которая преследует его всю жизнь. Герой живет затворником в комнате, напоминающей склеп, презирает «людей этого света» — пошлую толпу обывателей, — и общается лишь с немногими «избранными», которых называет своими «двойниками».

Однажды, возвращаясь домой, рассказчик натыкается на нищего старика-ростовщика — вернее, он видит старика, чье лицо кажется ему смутно знакомым; старик произносит слова, от которых героя бросает в дрожь. Позже мы узнаем, что герой сам был усыновлен (или воспитан) стариком-ростовщиком; фигура отца-старика с посохом с миниатюры сливается в его сознании с реальными людьми его биографии. Хедаят мастерски создает ощущение, что границы между рисунком, памятью и реальностью стерты.

Центральное событие первой части — появление женщины. Однажды герой видит в окне соседнего дома (или, по его описанию, в проеме стены) молодую женщину в черном платье, точь-в-точь такую, как девушка с его рисунка, — с цветком ипомеи в руке. Он влюбляется мгновенно и безоглядно, но это не любовь в привычном смысле: это узнавание идеального, ангелоподобного существа, которое герой всю жизнь искал и которое, как он верит, способно соединить его с потусторонним миром. Он называет её «ангелом», «эфиопкой» (из-за смуглой кожи и черного платья), «небесной газелью».

Некоторое время женщина приходит к нему — безмолвно, покорно, почти как призрак. Герой понимает, что она больна: она кашляет, слабеет на глазах. Однажды она приходит к нему, он укладывает её на постель — и она умирает у него на руках. Кульминация первой части — сцена смерти и последующее обезумевшее поведение рассказчика: он не хоронит её по обычаю, а всю ночь проводит рядом с телом, охваченный смесью скорби, ужаса и болезненного эротизма. Он смотрит на покойницу, и в какой-то момент овладевает её телом — сцена, которую цензура разных стран традиционно называла «непристойной», но которая в контексте повести читается не как порнография, а как отчаянная, безумная попытка вернуть жизнь, преодолеть смерть через физическое соединение. Это святотатство любви, жест человека, потерявшего рассудок от горя.

После этого следует кошмарное странствие: герой везет тело в телеге, ведомой хромым извозчиком-стариком (снова фигура старика!), к далекому кладбищу, чтобы похоронить женщину там. Дорога превращается в галлюцинацию: извозчик кажется ему тем самым нищим ростовщиком, вокруг мелькают тени, время искажается. Когда он наконец зарывает тело и возвращается, он обнаруживает, что в его собственной комнате, в его постели, лежит… тело умершей. Или её двойник? Или все это ему приснилось? Первая часть обрывается на этой точке полного распада реальности.

Пересказ сюжета: часть вторая — мир «того света»

Вторая часть повести написана от лица человека, очнувшегося после долгого забытья — или, возможно, уже умершего и попавшего в некое подобие загробного мира, которое зеркально повторяет земную жизнь, но в гротескном, сниженном регистре. Если первая часть была исповедью художника-затворника, то вторая — исповедь человека, оказавшегося в аду повторения.

Рассказчик обнаруживает себя женатым на женщине — танцовщице, блуднице, которая удивительно похожа на его умершую возлюбленную, но является её полной противоположностью по сути. Та, первая, была ангелом, эфирным существом; эта — чувственная, развратная, циничная женщина, которая изменяет ему с каждым встречным, насмехается над ним, унижает его. Имя её в тексте связано с образом «лэкэ» — потаскушки. Герой живет с ней, одновременно ненавидя её и будучи болезненно привязан к ней: она — его наказание, его зеркало, его карма.

Ключевая сцена второй части — убийство. Герой застает жену с любовником — вернее, обнаруживает её в постели с другим мужчиной, чье лицо кажется ему знакомым: это он сам, его двойник, его собственное отражение. В припадке ревности и отчаяния он убивает её кинжалом — и с ужасом понимает, что убил не только её, но и ту, ангельскую женщину из первой части, потому что обе они суть одно. После убийства он расчленяет тело (эта деталь часто шокирует читателей, но она несет четкую символику: попытка разложить целостный образ на части, чтобы понять его и уничтожить его власть).

Дальнейшее повествование распадается на череду кошмарных эпизодов: герой встречает старика с посохом — теперь уже несомненно своего «отца» и своего двойника; встречает пьяницу с жутким смехом, чей смех оказывается его собственным смехом; видит себя в зеркале — и узнает в отражении старика. Все персонажи повести постепенно сливаются в одну фигуру: старик, пьяница, извозчик, рассказчик — все это маски одного существа. Грань между «я» и «другим» растворяется полностью.

В финале герой, измученный опием, вином и видениями, смотрит в зеркало — и видит там не себя, а слепую сову, сидящую на ветке (или старика, или себя в облике совы). Слепая сова — тотем всего текста — оказывается образом самого рассказчика: существо, которое видит только тьму, мудрость которого есть слепота, а бытие — бессонное бдение над руинами. Последняя фраза повести возвращает нас к рисунку на пенале: девушка с ипомеей у ручья, старик на том берегу — сцена, которая, как мы теперь понимаем, и есть вся жизнь героя, застывшая в вечном повторении. Круг замыкается.

Ключевые темы и идеи

Смерть как центральная категория бытия

Тема смерти пронизывает «Слепую сову» от первой до последней строки. Хедаят не просто описывает смерть — он исследует её как единственную достоверность человеческого существования. Герой повести постоянно репетирует собственную смерть, воображает свои похороны, размышляет о тлении плоти. В тексте есть знаменитые пассажи о том, как тело разлагается, как черви пожирают красоту, — натурализм, который намеренно контрастирует с эстетизированными видениями ангельской женщины. Этот контраст — прием, идущий от персидской классической поэзии (вспомним мотивы бренности у Хафиза и Хайяма), но доведенный Хедаятом до экстремальной, почти клинической интенсивности.

Важно, однако, что смерть у Хедаята не есть освобождение. Загробный мир второй части повести — не рай и не классический ад, а дурная бесконечность повторения земных мук. В этом смысле Хедаят расходится с суфийской традицией, где смерть — встреча с Возлюбленным-Богом: у него встреча оборачивается узнаванием собственной пустоты. Это уже вполне экзистенциалистская, камю-сарторовская интуиция, выраженная языком персидской миниатюры.

Одиночество и отчуждение

Рассказчик «Слепой совы» — классический тип отчужденного героя модернистской литературы, родственник подпольного человека Достоевского и землемера К. из кафковского «Замка». Он делит человечество на «людей этого света» — толпу торгашей, лицемеров, обывателей, — и тех редких «теней», которым адресована его исповедь. Это разделение не социальное, а метафизическое: герой чувствует себя принадлежащим к иному порядку бытия, но эта принадлежность не дает ему ни утешения, ни гордости — только изоляцию. Его комната — склеп, его творчество — механическое повторение одного и того же рисунка, его любовь — невозможность контакта даже с той, кого он боготворит.

Двоемирие и двойничество

Тема двойника — структурный стержень повести. У героя два «мира»: мир яви и мир сна (или мир жизни и мир посмертия), и каждый персонаж одного мира имеет своего двойника в другом. Ангел-возлюбленная и блудница-жена — две ипостаси Вечной Женственности, светлого и темного начала; старик-ростовщик, старик с посохом, пьяница и сам рассказчик — ипостаси одной фигуры Отца/Судьбы/Смерти. Эта система зеркал восходит сразу к двум традициям: к персидской суфийской концепции зеркала (мир как зеркало, в котором отражается Божество) и к европейскому романтизму с его мотивом доппельгангера (Эдгар По, Гофман, Достоевский). Но у Хедаята двойничество теряет всякую метафизическую утешительность: зеркало отражает не Бога и не спасение, а слепую сову — существо, обреченное видеть только собственную тьму.

Время: циклическое, расплавленное, больное

Один из самых новаторских аспектов повести — её темпоральность. Линейное время в «Слепой сове» не существует: прошлое, настоящее и будущее переплетаются, события повторяются в вариациях, сны неотличимы от яви, а воспоминания о миниатюре детства определяют всю взрослую жизнь героя. Хедаят предвосхищает здесь техники потока сознания и «нового романа», но опирается при этом на восточную интуицию циклического времени. Финальное возвращение к образу рисунка на пенале — это не просто кольцевая композиция: это утверждение, что жизнь героя есть замкнутая петля, из которой нет выхода ни в смерть, ни в творчество, ни в любовь.

Женщина: ангел и демон

Образ женщины в повести расщеплен надвое — на небесную, бесплотную, идеальную возлюбленную и земную, похотливую, предательскую жену. Это расщепление — не просто мизогиния больного рассудка (хотя элементы её в тексте присутствуют, и современная критика справедливо их отмечает): это скорее трагедия невозможности целостности. Герой не может соединить телесное и духовное: любовь для него либо чистое созерцание, либо грязь. Женщина в его мире не существует как самостоятельное существо — она всегда образ, отражение, зеркало его собственного распада. Именно поэтому убийство жены есть одновременно убийство возлюбленной: расщепленный взгляд разрушает то, на что направлен.

Творчество как тупик

Рассказчик — художник, но его творчество бесплодно: он бесконечно копирует один и тот же рисунок. Это автопортрет Хедаята-писателя в его самые горькие минуты: искусство, которое лишь повторяет травму, не исцеляет и не спасает. Письмо исповеди — последний жест героя — тоже не приносит катарсиса: исповедь адресована «теням», то есть никому. В этом пункте Хедаят радикальнее даже Кафки: у Кафки письмо — форма суда и поиска закона, у Хедаята письмо — форма завещания, оставленного в пустоту.

Символика повести

• Слепая сова — центральный символ, многозначный и до конца не разгаданный. В персидской традиции сова (боф) — птица дурного предзнаменования, обитательница руин, но также — согласно некоторым суфийским притчам (в частности, у Аттара) — птица, довольствующаяся развалинами и отвергающая мир, символ аскеза-отшельника. «Слепая» сова — это мудрость, лишенная света; созерцание, которое видит только тьму; сам рассказчик и, шире, сам автор, обреченный бдеть над руинами собственной жизни и культуры.
• Ипомея (вьюнок) — цветок, который тянется к девушке у ручья; символ мимолетной, эфемерной красоты и недостижимости идеала. В тексте он связан с мотивом утренней зари, которая никогда не наступает для героя.
• Ручей и вода — граница между мирами: девушка и старик всегда разделены водой, которую невозможно перейти. Это и время, и смерть, и пропасть между я и другим.
• Зеркало — орудие страшного узнавания: герой видит в зеркале не себя, а старика, сову, чужое лицо. Зеркало у Хедаят — перевернутый суфийский символ: вместо полированного сердца, отражающего Бога, — поверхность, отражающая распад.
• Кувшин с вином — отсылка к рубаи Омара Хайяма, чьим духом проникнута повесть; вино здесь не мистическое опьянение, а наркотическое забвение, бегство, которое ведет не к истине, а к ещё большему кошмару.
• Опий — постоянный спутник героя (и автора): вещество, размывающее границы между сном и явью, позволяющее самой структуре текста «плыть» и расслаиваться.
• Камни, галька у ручья — деталь, повторяющаяся с навязчивостью симптома: символ бессмысленной материальности мира, его глухоты к человеческой боли.
• Четверка — число, настойчиво возникающее в тексте (четыре стены комнаты, эпизоды, повторяющиеся четырежды): отсылка к кружку «Четверо» и одновременно символ замкнутого, ограниченного пространства судьбы.

Поэтика и структура: как написана «Слепая сова»

Повесть состоит из двух частей, соотносящихся как оригинал и его искаженное отражение. Первая часть («этот свет») относительно связна сюжетно, но уже в ней реальность начинает двоиться; вторая часть («тот свет») — почти чистый поток кошмара, где логика сна вытесняет логику причинности. Эта двухчастная структура зеркальна по замыслу: читатель, дойдя до конца книги, понимает, что финал второй части объясняет начало первой, и наоборот, — текст устроен как лента Мёбиуса.

Стиль Хедаята — гибрид: с одной стороны, ритмизованная, почти поэтическая проза, наследующая интонациям персидской классики (кадам-ба-кадам — «шаг за шагом», повторяющиеся формулы, параллелизмы); с другой — скупой, почти протокольный натурализм в описаниях смерти и распада. Исследователи отмечают влияние на повесть Кафки («Превращение» Хедаят знал и высоко ценил), Эдгара По (мотив преждевременных похорон, мертвой возлюбленной — ср. «Лигею», «Мореллу»), Достоевского («Записки из подполья») и французских сюрреалистов с их культом сна и автоматического письма. Но при всех заимствованиях «Слепая сова» остается глубоко иранской книгой: её образный ряд — персидская миниатюра, её философский фундамент — Хайям и суфийская концепция «фана» (растворения я), её тоска — тоска человека, переживающего крушение традиционной культуры под натиском модерна.

Отдельно стоит сказать о ненадежном рассказчике. Мы не имеем никакого доступа к событиям повести, кроме его слов; он сам признается, что не отличает сон от яви, что опий и вино искажают его восприятие. Значит ли это, что убийства не было? Что женщина не умирала? Что старика никогда не существовало? Хедаят оставляет читателя в этом недоумении намеренно: единственная достоверность текста — сама боль рассказывающего. Это прием, который делает «Слепую сову» по-настоящему современным произведением: истина смещена из мира событий в мир свидетельства.

Рецепция, влияние и место в мировой литературе

При жизни Хедаят не увидел настоящего признания: на родине его замалчивали и преследовали цензурой, на Западе он был известен лишь узкому кругу. После смерти писателя ситуация изменилась радикально. Французский перевод с предисловием Октавио Паса сделал книгу мировым событием; за ним последовали переводы на английский (Леонид Долан), немецкий, испанский и многие другие языки. Сюрреалисты объявили Хедаята своим; иранская молодежь 1960–1970-х годов зачитывалась «Слепой совой» как манифестом экзистенциального бунта; сегодня книга переведена более чем на тридцать языков и прочно входит в канон мировой модернистской прозы.

Влияние повести на персидскую литературу трудно переоценить: практически весь иранский модернизм — от Бозорга Алави до Гуламхоссейна Саэди и Хушанга Голшири — вырос из тени «Слепой совы». В мировом масштабе её часто ставят в один ряд с «Посторонним» Камю, «Превращением» Кафки и «Голодом» Кнута Гамсуна — и это сопоставление вполне справедливо по уровню художественной силы.

После Исламской революции 1979 года произведения Хедаята вновь подвергались ограничениям в Иране, однако его статус культового автора от этого только вырос: запретный плод персидского модернизма читают в списках, обсуждают в блогах, цитируют на стенах. Фраза о ранах, разъедающих душу, стала в Иране крылатой — её знают наизусть, как у нас цитаты из Булгакова или Высоцкого.

Что «Слепая сова» дает современному читателю: практические выводы

Можно возразить: какая практическая польза от книги, написанной депрессивным гением, закончившим жизнь самоубийством? Не вредно ли погружаться в такой текст? Это справедливый вопрос, и отвечать на него нужно честно. «Слепая сова» — не книга-утешение и не книга-инструкция. Но её ценность для думающего читателя реальна и многогранна:

1. Прививка честности перед лицом экзистенциальных вопросов. Хедаят не позволяет себе лгать о смерти, одиночестве и бессмыслице. Читая его, мы тренируем способность смотреть на трудные истины без успокоительных иллюзий — а это базовый навык психологической зрелости.
2. Понимание механики депрессии изнутри. Немногие тексты в мировой литературе так точно передают феноменологию депрессивного сознания: распад времени, удвоение личности, утрату контакта с миром. Для тех, кто живет рядом с депрессивным человеком (или внутри собственной депрессии), повесть работает как карта чужой/своей боли — узнавание приносит облегчение.
3. Урок о ловушке расщепления. Трагедия героя — в неспособности принять человека целостно, соединить в одном образе светлое и темное. Это прямо переносится на наши отношения: идеализация с неизбежностью ведет к обесцениванию, а «ангел» и «демон» — всегда один и тот же живой человек.
4. Мастер-класс по диалогу культур. Хедаят показал, как можно быть глубоко национальным и радикально современным одновременно: он не копировал Европу и не стилизовался под архаичный Восток, а создал синтез. Это актуальный урок для любой культуры, ищущей сегодня свой голос в глобальном мире.
5. Тренировка сложного чтения. Нелинейное время, ненадежный рассказчик, система зеркальных двойников — «Слепая сова» учит читать современные тексты (и, шире, современную реальность с её фейками и многослойными нарративами) критически и внимательно.
6. Напоминание о цене замалчивания талантов. История травли Хедаята цензурой — урок о том, как общество теряет своих лучших людей, объявляя неудобное искусство «разлагающим». Свобода слова измеряется не правом хвалить, а правом быть услышанным у самых темных и странных голосов.

Важная оговорка для читателя: если вы находитесь в тяжелом психологическом состоянии, знакомство с этой книгой лучше отложить. Хедаят не предлагает выхода — он предлагает только предельно честное описание тупика, и для неподготовленного сознания это может оказаться слишком сильным впечатлением. Читайте «Слепую сову» в устойчивый период жизни, желательно с комментариями и предисловием Паса, — тогда она раскроется как великое искусство, а не как заразительное отчаяние.

Заключение: книга, написанная для теней

«Слепая сова» Садега Хедаята — это исповедь человека, который слишком ясно видел тьму: в себе, в мире, в зеркале, в глазах слепой птицы на руинах. Это первый великий модернистский текст персидской прозы, книга, соединившая миниатюру Сельджуков с кошмарами Кафки, рубаи Хайяма с психоанализом, суфийское зеркало с экзистенциальной пустотой. Её сюжет — история любви, смерти, безумия и убийства — при ближайшем рассмотрении оказывается описанием одной непрерывной духовной агонии, записанной человеком, который сделал из собственного распада произведение искусства высочайшей пробы.

Хедаят просил считать себя автором книги «для теней» — и тени его услышали. Почти век спустя «Слепая сова» продолжает находить все новых читателей по всему миру, потому что вопросы, которые она ставит — о смерти, одиночестве, невозможности любви, о зеркале, в котором мы не узнаем себя, — не устарели и не устареют. Это трудное чтение, после которого не становится легче, но становится глубже. А глубина, по мысли самого Хедаята, и есть единственная форма достоинства, доступная человеку перед лицом слепой вечности. Читайте Хедаята — осторожно, вдумчиво, с открытыми глазами: его слепая сова видит темноту за всех нас.