«Жизнь и мнения Тристрама Шенди» Лоренса Стерна: пересказ, анализ и идеи романа

Есть книги, которые читают ради сюжета, и есть книги, которые читают ради того, чтобы понять, на что вообще способна проза. «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» — безусловно, из второй категории. Написанный английским писателем Лоренсом Стерном в 1759–1767 годах, этот роман до сих пор считается одним из самых радикальных экспериментов в истории европейской литературы. Он появился за полтора столетия до Джойса и постмодернистов, но оказался смелее большинства из них: Стерн разрушил саму идею последовательного повествования, превратив рассказ о жизни джентльмена в бесконечный, остроумный и трогательный хаос отступлений, умолчаний, чёрных страниц и разговоров с читателем.

В этой статье мы подробно перескажем содержание романа, разберём его ключевые идеи, философские основания, новаторскую технику повествования, образы главных героев и то практическое значение, которое книга Стерна сохраняет для современного читателя. Это путеводитель по одному из самых весёлых, самых странных и самых человечных текстов XVIII века.

Об авторе: священник, который рассмешил Англию

Лоренс Стерн (1713–1768) — фигура почти столь же парадоксальная, как и его роман. Он родился в Ирландии, в семье прапорщика, кочевал с полком отца по гарнизонам, учился в Кембридже и стал англиканским священником. Почти двадцать лет он тихо служил в деревенском приходе Саттон-ин-Крейвен в Йоркшире, проповедовал, занимался приходскими делами и слыл человеком учёным, но ничем не примечательным в литературном отношении. Ему было уже за сорок, когда в 1759 году вышли первые два тома «Тристрама Шенди» — и провинциальный пастор в одночасье стал самой обсуждаемой литературной знаменитостью Лондона.

Успех был ошеломительным и скандальным одновременно. Одни видели в Стерне гения, другие — циничного богохульника, превратившего проповедника в шута. Роман обвиняли в непристойности, в насмешках над учёностью и церковью, в отсутствии сюжета и морали. Стерн отвечал на критику новыми томами, которые становились всё изощрённее: в третьем томе он прямо вывел карикатуру на своего главного хулителя, епископа Уорбертона, в образе педанта Словия (Slopslopus — в переводе часто «пачкун» или «Слоп»), врача, чьи щипцы искалечили нос младенца Тристрама. Стерн стал знаменитостью европейского масштаба: его восторженно встретили во Франции, где он подружился с Дидро и Гольбахом, его читали и спорили о нём в Германии и России.

Параллельно Стерн создал ещё один шедевр — «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768), давшее название всему направлению сентиментализма. Но именно «Тристрам Шенди» остался его главным памятником. Стерн умер в Лондоне в 1768 году, не дописав «Сентиментального путешествия» и оставив «Тристрама» фактически незавершённым — впрочем, этот роман в принципе невозможно завершить, о чём речь пойдёт ниже.

История создания и публикации

Первые два тома «Тристрама Шенди» вышли в Йорке в 1759 году скромным тиражом и почти незамеченными — пока их не переиздали в Лондоне в 1760-м, где они произвели фурор. Далее тома появлялись нерегулярно, парами, вплоть до 1767 года, и публика с нетерпением ждала каждого выпуска, как сегодня ждут новые сезоны сериалов. Стерн сознательно играл с ожиданиями читателей: в предисловии к третьему тому он писал, что его книга — «пестрая смесь», где серьёзное перемешано со смешным, а мудрость — с глупостью, и просил судить её не по правилам, которых она не признаёт.

Важно понимать контекст эпохи. В середине XVIII века английская проза переживала расцвет: Ричардсон создал психологический роман в письмах, Филдинг — комический эпос в прозе с всезнающим автором-иронистом, Смоллетт — плутовской роман. Публика привыкла к определённым конвенциям: герой должен родиться, вырасти, пережить приключения и либо жениться, либо умереть. Стерн взял эту форму и вывернул её наизнанку: его герой за два тома так и не рождается, а за девять томов едва дотягивает до пятилетнего возраста. Роман о жизни, в котором жизни почти нет, — таков был первый вызов, брошенный Стерном читателю.

Завязка: часы, нос и роковое имя

Роман начинается с одной из самых знаменитых первых фраз в мировой литературе: «Я бы хотел, чтобы мой отец или моя мать, а вернее, оба они вместе, вспомнили, какую роль играют в их жизни часы». Рассказчик, Тристрам Шенди, объясняет: в первую понедельничную ночь каждого месяца его отец, Уолтер Шенди, пунктуально заводил большие настенные часы в доме — и занимался с женой ровно в тот же момент. Таким образом, дата зачатия Тристрама оказалась механически привязана к ритуалу заводки часов. И вот однажды мать не выдержала и спросила: «Вы не забыли завести часы?» — в самый ответственный момент. Стерн делает гениальную паузу: читатель понимает, что произошло зачатие героя, прерванное неуместным вопросом. Уолтер Шенди пришёл в ярость, и, по убеждению рассказчика, эта досада отца роковым образом повлияла на всю дальнейшую жизнь сына.

Дальше следует цепь катастроф, каждая из которых — пародия на судьбоносные моменты биографии. Во-первых, нос. Роды принимал неопытный доктор Слов, который поспешил применить щипцы и расплющил нос младенца. Для Уолтера Шенди, начитавшегося старинных трактатов, длина носа — залог успеха в жизни (он приводит учёные примеры о том, как длинноносые люди достигали величия). Раздавленный нос сына он воспринимает как жизненную катастрофу. Во-вторых, имя. Уолтер годами вынашивал теорию о магической силе имён и твёрдо решил назвать сына Trismegistus — в честь древнего мудреца Гермеса Трисмегиста. Но служанка Сюзанна, передавая крёстным имя, искажает его, и ребёнка крестят Триста́мом — именем, означающим, по семейному горю Уолтера, «печальнейший». Так герой получает имя, буквально программирующее невезение.

Эти два эпизода — сплющенный нос и неудачное имя — задают всю философию романа: жизнь человека определяется не великими событиями, а случайностями, оговорками, сломанными механизмами и чужой рассеянностью. Стерн доводит до абсурда популярную в XVIII веке теорию Джона Локка о происхождении идей из опыта и ассоциаций: если сознание формируется случайными сцеплениями идей, то и вся жизнь — продукт случайных сцеплений обстоятельств.

Мир Шенди-Холла: семья и главные герои

Уолтер Шенди — философ поневоле

Отец Тристрама — отставной купец, вернувшийся из Турции в своё йоркширское поместье. Это ходячая энциклопедия причудливых теорий: о носах, об именах, о вспомогательных войсках, о гипотезах касательно женитьбы сына. Каждая его теория безупречно логична и абсолютно оторвана от реальности. Уолтер утешается философией: любое несчастье он встречает рассуждением, которое лишь усугубляет горе. Получив известие о смерти старшего сына Бобби, он произносит торжественную речь о скоротечности жизни, а затем плачет — и Стерн показывает, что живые чувства важнее любых силлогизмов. Уолтер — одновременно смешон и трагичен: человек, построивший из книжной мудрости крепость, в которую не может проникнуть настоящая жизнь.

Дядюшка Тоби — святой в мундире

Брат Уолтера, капитан Тобиас (дядюшка Тоби) Шенди — возможно, самый обаятельный персонаж английской прозы XVIII века. Отставной офицер, получивший на осаде Намюра (1695) тяжёлую рану в пах от каменного осколка, он больше не может ни служить, ни говорить о женщинах без смущения. Его невинность легендарна: знаменитая сцена с мухой, которую Тоби бережно выносит из комнаты со словами «Ступай, бедняжка, зачем мне причинять тебе вред? — в этом мире довольно места для нас с тобой», стала символом стерновской гуманности. Сам Стерн писал о своём герое: «Да, он прост, но до чего же он добр!»

Одержимость Тоби — военное дело и фортификация. На своём боулинг-грине за домом он вместе с денщиком капралом Тримом построил миниатюрные модели крепостей и разыгрывает на них осады, идущие в Европе. Эта «конная» (точнее, осадная) страсть — его «конёк» (hobby-horse), ключевое понятие романа. Тоби воспроизводит кампании Вильгельма Оранского с картографической точностью и детской радостью, и война в его исполнении лишена всякой жестокости — она превращается в игру, в чистую форму страсти. Стерн мягко показывает: одержимость может быть не пороком, а спасением, способом жить полной жизнью после того, как жизнь тебя покалечила.

Капрал Трим и прочие обитатели

Капрал Трим (настоящее имя — Томас Трим, но все зовут его просто Трим) — денщик и неразлучный спутник дядюшки Тоби. Он строит укрепления, читает вслух проповеди, спорит о свободе и необходимости, ухаживает за вдовой Уодмен и воплощает народную мудрость и живость ума. Именно Трим произносит знаменитую фразу о том, что в деревенской хижине больше свободы, чем в королевстве, — и сцена спора Тоби и Трима о свободе воли, разыгранная с жестами и трубкой во рту, считается одной из вершин комической философии Стерна.

В доме Шенди обитает целая галерея персонажей: Йорик — деревенский священник, альтер-эго самого Стерна (имя взято у шута из «Гамлета»), весёлый, остроумный и добрый, чья смерть с траурной строкой «Увы, бедный Йорик!» стала одним из самых цитируемых мест романа; Сюзанна — горничная, вечно всё путающая; пономарь, доктор Слов и акушерка; мать Тристрама — единственная женщина в семье, почти лишённая реплик, чья безмолвная покорность сама по себе является комическим и грустным комментарием к мужскому миропорядку Шенди-Холла.

Сюжетные линии: осада Намюра, вдова Уодмен и бесконечные отступления

Если попытаться пересказать «Тристрама Шенди» как обычный роман, сюжет окажется ничтожно мал: рождение героя, смерть старшего брата, осады, разыгранные на боулинг-грине, любовная интрига вдовы Уодмен, несколько поездок, смерть Тоби и Йорика. Стерн сам иронизирует над этим, объявляя, что его книга — «цивилическая, натуралистическая, историографическая», что она движется не прямо, а по кривой линии, и что отступления — это «солнечный свет, душа чтения». Формально герой обещает рассказать историю своей жизни, но постоянно уходит в прошлое — к зачатию, к осаде Намюра, к юности отца, — так что повествование почти не движется вперёд. Знаменитая диаграмма в томе шестом, где Тристрам чертит извилистые линии, изображающие путь каждого тома, — наглядная иллюстрация метода: жизнь нельзя рассказать по прямой, потому что сознание устроено извилисто.

Осада Намюра и рана дядюшки Тоби

Центральное «прошлое» событие романа — осада Намюра 1695 года, где Тоби был ранен. Стерн описывает её с комической скрупулёзностью: расположение батарей, траншей, мин, брешь в стене Сент-Николая. Ранение Тоби произошло в тот момент, когда он стоял на валу и, по семейному преданию, думал о вдове Уодмен. Эта деталь связывает войну и любовь, два главных «конька» романа: Тоби всю жизнь осаждал крепости на боулинг-грине, потому что его собственная «осада» — ухаживание за вдовой — оказалась для него невыполнимой задачей.

Вдова Уодмен и любовь как осада

Вдова Уодмен, живущая по соседству, влюбляется в дядюшку Тоби — точнее, в его «благородство и простоту». Её линия — шедевр стерновской комедии. Она наблюдает за Тоби через изгородь, изучает карты Намюра, чтобы понять предмет его страсти, и наконец решается на «атаку». Кульминация — сцена в караульной будке Тоби, где вдова ведёт с ним разговор о его ране, полный двусмысленностей, которые сам Тоби понимает буквально и невинно. Апофеоз комизма — вопрос вдовы: «Скажите, капитан Шенди, — и тут слёзы брызнули у неё из глаз, — скажите, дорогейший капитан Шенди, — когда вы получили свою рану?..» Тоби честно показывает место на карте, где стоял в тот день. Вдова, убедившись в физической «непригодности» жениха (вернее, получив уклончивый ответ о его ране), тем не менее не теряет надежды; роман обрывается прежде, чем их линия получает развязку, и мы узнаём лишь, что в конце концов Тоби умер, а вдова, по словам Тристрама, продолжала любить его память.

Смерть Бобби и путешествие во Францию

Том четвёртый открывается смертью старшего брата Тристрама, Бобби, — двадцатипятилетнего юноши, погибшего от падения с лошади. Сцена получения известия — вершина стерновской техники: отец произносит длинную философскую речь о бренности, брат Тоби сокрушается о том, что теперь Тристрам станет наследником, мать рыдает, слуги скорбят — и все эти реакции переплетены с комическими неуместностями, которые не отменяют, а подчёркивают подлинное горе. Затем следует путешествие Уолтера и Тристрама во Францию — традиционное «гран-тур», но опять-таки перевёрнутое: вместо достопримечательностей — путевые недоразумения, спор с почтмейстером, разбитая коляска и наблюдения над людьми, а не над памятниками.

Мария из Мулин и осёл

Один из самых знаменитых фрагментов — встреча Тристрама с безумной Марией из Мулин, сидящей под тополем с козой и играющей грустную мелодию на свирели. Мария потеряла рассудок из-за несчастной любви; Тристрам плачет вместе с ней — и этот эпизод, полный сентиментальной нежности, стал хрестоматийным образцом «чувствительности» XVIII века. Рядом — сцена с обедом, где Тристрам делит еду с нищим ослом на дороге и размышляет о том, что даже отвергнутое всеми существо заслуживает сострадания. Эти страницы показывают другую сторону Стерна: не только остроумца, но и глубоко сострадательного писателя, верящего, что слёзы и улыбка — близнецы.

Новаторская форма: как устроен роман

Отступление как принцип

Главный формальный приём Стерна — дигрессия, отступление. Тристрам объясняет, что не может рассказать свою историю последовательно, потому что каждая мысль тянет за собой другую, каждое воспоминание — новое. Он сравнивает отступления с движением солнца: без них повествование мертво. Фактически Стерн смоделировал в прозе поток сознания за двести лет до появления этого термина: текст следует за ассоциациями рассказчика, а не за хронологией событий. В знаменитой сцене Тристрам признаётся, что отстаёт от собственной жизни на целых двенадцать месяцев: «Я живу не для того, чтобы рассказывать о жизни, а рассказываю о жизни, чтобы жить», — и заключает, что при таком темпе ему никогда не закончить книгу. Это не шутка, а точная формула: автобиография бесконечна, потому что бесконечен процесс проживания и осмысления.

Визуальная эксцентричность текста

«Тристрам Шенди» — одна из первых книг, где типографика стала частью смысла. В романе есть:

• целиком чёрная страница — траур по Йорику, поставленный наборщиком как графический жест скорби;
• мраморная страница (страница с разводами краски) — эмблема пёстрого, «мраморного» характера самой книги, где каждая глава уникальна;
• белая страница, приглашающая читателя нарисовать портрет вдовы Уодмен самостоятельно — «нарисуйте её по своему вкусу»;
• страница с извилистыми линиями — схема маршрута повествования по томам;
• звёздочки, тире, пропуски и цензурные умолчания, обозначающие то, что не названо прямо (включая момент зачатия и телесные детали);
• нотный текст проповеди Йорика и «кресчендо» — попытка передать движением строки интонацию речи.

Все эти приёмы разрушают четвёртую стену и превращают книгу в объект игры между автором, наборщиком и читателем. Стерн первым в европейской прозе заявил, что страница — это не окно в мир, а материальный предмет, которым можно жонглировать.

Разговор с читателем

Тристрам постоянно обращается к «вашей милости» (madam/sir), спорит с критиками, комментирует собственные неудачи, просит прощения за отступления и тут же в них уходит. Читатель становится действующим лицом романа: от него требуют соучастия, воображения и чувства юмора. Стерн предвосхитил метапрозу XX века — литературу о литературе, где процесс писания сам становится сюжетом. Когда Тристрам объявляет, что напишет предисловие после основного текста или что глава о носовых окнах будет вставлена «куда угодно», он демонстративно показывает произвольность литературных конвенций.

Юмор: непристойность, игра слов и учёная ирония

Комизм Стерна многослоен. Первый слой — телесный юмор: носы, раны в пах, деторождение, ночные горшки, двусмысленности, из-за которых роман столетиями обвиняли в непристойности. Второй слой — пародия на учёность: бесконечные ссылки на вымышленные и настоящие трактаты, латинские цитаты, юридические казусы, схоластические споры о том, чем можно и нельзя крестить ребёнка (знаменитая глава о крещении через прокси — можно ли считать законным крещение, совершённое «заочно»). Третий слой — языковая игра: имена персонажей говорящие (Shandy — «чудаковатый», Trim — «щеголь», Slawkenbergius с его трактатом о носах), каламбуры, оговорки. Стерн смеётся не над людьми, а над самой человеческой склонностью подменять жизнь системами — и делает это с любовью.

Философские идеи романа

Время и сознание

Глубинная тема «Тристрама» — природа времени. Для Локка время измеряется последовательностью идей в сознании; Стерн доводит эту мысль до художественного предела. У Тристрама время субъективно: глава о пяти минутах может занять десять страниц, а десять лет — одну фразу. «Время жизни человека измеряется не годами, а ощущениями», — эта интуиция Стерна позже станет общей для всей модернистской прозы, от Пруста до Вулф. Роман утверждает: невозможно рассказать жизнь по часам, потому что жизнь живёт не по часам — а по движениям души, ассоциациям и чувствам. Показательно, что книга начинается с момента зачатия и за девять томов едва доходит до детства героя: субъективное время «толще» календарного.

Невозможность общения и «коньки»-hobby-horses

Другая великая идея Стерна — одиночество сознаний. У каждого персонажа есть свой «конёк», своя навязчивая идея, через которую он воспринимает мир: у Уолтера — теории, у Тоби — фортификация, у Йорика — шутки, у вдовы Уодмен — желание. Люди говорят друг с другом и не слышат: каждый переводит чужие слова на язык своей одержимости. Знаменитая сцена с проповедью Йорика показывает это буквально: текст проповеди один, но каждый слушатель — Тоби, Трим, Уолтер, Сюзанна — реагирует на своё. Стерн не морализирует: он с грустной улыбкой констатирует, что полное взаимопонимание недостижимо, — и предлагает взамен юмор и сострадание как единственно возможный мост между «монадами» Шенди-Холла. В этом смысле «Тристрам» — роман глубоко философский, предвосхищающий экзистенциальные темы XX века: мы заперты в своём сознании, но можем улыбаться вместе.

Тело, природа и цивилизация

Стерн — писатель телесного низа в самом раблезианском смысле: роды, раны, носы, зачатие занимают в романе не меньше места, чем философия. Но в отличие от грубой комедии, телесность у Стерна соединена с чувствительностью: слёзы, обмороки, жесты, прикосновения. Роман спорит с просвещенческим культом разума, показывая, что человек — существо прежде всего чувствующее и случайное, а не рациональное. При этом Стерн не антипросветитель: он иронизирует над разумом с позиций разума же, а над сентиментальностью — с позиций чувства. Эта двойная ирония делает его неуязвимым для однозначных трактовок.

Смерть и смирение

Несмотря на всю весёлость, над романом висит тема смерти. Чёрная страница по Йорику, смерть Бобби, рассуждения Уолтера о конце всего сущего, увядание Тоби — Стерн напоминает, что смех не отменяет смертности, а скорее является ответом на неё. Философия «Тристрама» в конечном счёте стоически-христианская: принять случайность бытия, любить ближнего, щадить муху, не строить иллюзий о порядке мироздания — и смеяться, пока жив.

Ключевые эпизоды, вошедшие в историю литературы

1. Первая фраза о часах — образец того, как малая бытовая деталь становится судьбой и началом книги.
2. История носов Словкенбергия — вставная новелла в псевдоучёном стиле о трактате, из-за которого все женщины Страсбурга сходят с ума по носам; пародия на учёность и массовое безумие мод.
3. Проповедь Йорика «О совести» — реально написанная Стерном проповедь, включённая в роман и прочитанная Тримом вслух; сцена, где слушатели плачут и смеются каждый о своём, — шедевр психологической комедии.
4. Мушиный эпизод — дядюшка Тоби отпускает муху на волю; символ гуманности, который сам Стерн считал своей лучшей страницей.
5. Чёрная страница — типографский траур по Йорику; первый в истории жест визуальной скорби в прозе.
6. Сцена свободы Трима и Тоби — спор о свободе воли, разыгранный у печки; народная витальность против кабинетной философии.
7. Мария из Мулин — сентиментальная идиллия, перекочевавшая затем в «Сентиментальное путешествие» и ставшая культовым текстом чувствительности.
8. График движения повествования — извилистые линии томов, наглядная декларация художественного метода.
9. Сцена с разбитым носом и щипцами Слова — трагикомедия случая, определяющего жизнь.
10. Глава, которую автор потерял — демонстративный пропуск двух глав, объяснённый читателю в следующей главе; игра с материальностью книги.

Влияние и наследие

При жизни Стерна роман вызвал бурю подражаний и споров: его хвалили и бранили Дидро, Вольтер, Гёте, Шиллер; в России его читал Карамзин, а Радищев и позднее Гоголь испытали его влияние — «Мёртвые души» с их лирическими отступлениями во многом наследуют стерновской манере. В XIX веке роман был частично забыт: викторианская критика сочла его безнравственным и бессюжетным. Возрождение произошло в XX веке, когда формалисты (Шкловский прямо называл «Тристрама» «самым типичным романом мировой литературы» за его обнажение приёма), а затем модернизм вернули Стерну место классика авангарда.

Джеймс Джойс признавал, что Стерн — его предтеча; техника потока сознания в «Улиссе» и «Поминках по Финнегану» прямо восходит к извилистому повествованию Тристрама. Постмодернисты — от Набокова (пародийные учёные игры «Бледного огня») до Милана Кундеры, Салмана Рушди, Итало Кальвино и Дэвида Митчелла — считали Стерна своим праотцом. В XXI веке роман снова стал актуален: его фрагментарность, визуальные эксперименты, ирония и разговор с читателем предвосхитили эстетику гипертекста и интернет-прозы. Критик Мелвин Нью назвал «Тристрама» первым постмодернистским романом, написанным за двести лет до постмодернизма, — и это не преувеличение.

Практические выводы: зачем читать «Тристрама Шенди» сегодня

Чтение Стерна — опыт не для всех, но невероятно щедрый для тех, кто готов принять его правила игры. Вот что эта книга даёт современному читателю:

• Прививка от прямолинейности. Роман учит, что любая «история» — конвенция. Понимание того, как конструируется нарратив, критически важно в эпоху информационного шума: кто умеет видеть, как рассказчик управляет вниманием, того труднее обмануть.
• Тренировка внимания и юмора. Стерн требует активного читателя: без готовности следить за ассоциациями, каламбурами и отсылками книга рассыпается. Это превосходная гимнастика для ума, привыкшего к клиповому контенту, — но гимнастика через смех.
• Урок эмпатии. Понимание того, что каждый человек заперт в своём «коньке» и видит мир сквозь него, — лучший тренинг терпимости. Стерн показывает: мы не понимаем друг друга до конца, и всё же способны любить. Это терапевтическая мысль для любой эпохи.
• Свобода эксперимента. Для пишущих «Тристрам» — доказательство, что в прозе нет запретных приёмов: чёрная страница, пропуск глав, обращение к читателю, схема маршрута. Всё, что служит замыслу, законно.
• Философия малых вещей. Роман напоминает, что жизнь состоит не из «судьбоносных событий», а из мелочей: оговорок, привычек, сломанных часов. Умение видеть значительное в незначительном — и смеяться над этим — зрелость, которой Стерн учит лучше многих трактатов.
• Баланс ума и чувства. Стерн равно подозревает и чистый рационализм (Уолтер), и чистую чувствительность (Мария). Его идеал — человек, способный и мыслить, и плакать, и шутить. В эпоху поляризации этот баланс драгоценен.

Трудности чтения и как их преодолеть

Будем честны: «Тристрам Шенди» — книга непростая. Главные сложности и способы с ними справиться:

1. Отсутствие сюжета в привычном смысле. Не ищите «что будет дальше» — его почти нет. Читайте ради процесса, как слушают джазовую импровизацию. Первые два тома — самый трудный барьер; дальше Стерн входит в раж, и читатель привыкает к ритму.
2. Устаревшие реалии и намёки. Полемические выпады против современных Стерну критиков и богословские споры требуют комментариев. Выбирайте издание с примечаниями — они входят в удовольствие, а не мешают ему.
3. Телесный юмор XVIII века. Двусмысленности о носах и ранах кажутся кому-то грубыми. Помните: для эпохи это был намёк, а не пошлость, и Стерн всегда оставляет неприличное за звёздочками, полагаясь на воображение читателя.
4. Языковая игра. Каламбуры частично теряются в переводе. Классические русские переводы (А. Франковского) передают дух книги; при возможности сверяйте ключевые сцены с оригиналом — даже базового английского хватит, чтобы оценить ритм стерновской фразы.
5. Неравномерность темпа. Есть главы блестящие, есть более вялые — сам Стерн это признаёт, называя книгу пёстрой. Не спешите: роман рассчитан на долгое, порционное чтение, по главе-другой в день.

Заключение: книга, которая не заканчивается

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» — роман, который невозможно пересказать полностью, потому что его главное содержание — сам жест рассказывания. Стерн создал книгу о том, как человек пытается поймать собственную жизнь словами и терпит очаровательное поражение; о том, что люди смешны, нелепы, одержимы своими идеями — и потому достойны бесконечной нежности; о том, что смех и слёзы — два конца одной и той же человеческой правды.

Девять томов обрываются на полуслове: Тристрам так и не добирается до зрелости, линия вдовы Уодмен не завершена, Тоби умирает за кулисами. Но этот обрыв не дефект, а финальный аккорд замысла: автобиография бесконечна, как бесконечно сознание, и любая точка в конце — условность. Стерн оставил после себя не просто роман, а модель отношения к литературе и жизни: играть серьёзно, серьёзничать играя, любить людей вместе с их «коньками» и помнить, что в мире довольно места для всех — и для писателя, и для читателя, и даже для бедной мухи.

Если вы хотите понять, откуда выросла вся экспериментальная проза XX и XXI веков, — прочитайте «Тристрама Шенди». Если вы хотите просто посмеяться и растрогаться над книгой, которой почти триста лет, — прочитайте «Тристрама Шенди». Если вы хотите убедиться, что великая литература бывает одновременно глубокой и невыносимо весёлой, — тем более прочитайте. Стерн ждёт своего читателя уже два с половиной столетия и, судя по его собственной манере, никуда не торопится.