«Мухи» Жана-Поля Сартра: пересказ и разбор пьесы — свобода, ответственность и аллегория оккупированной Франции
«Мухи» (фр. Les Mouches) — первая и одна из самых значительных пьес Жан-Поля Сартра, написанная в 1943 году, в разгар немецкой оккупации Франции. Это переосмысление древнегреческого мифа об Оресте, Электре и мести за убийство Агамемнона, но в руках французского философа-экзистенциалиста миф превращается в манифест свободы: человек, не имеющий ни родины, ни семьи, ни прошлого, ни бога, обнаруживает, что абсолютно свободен, — и эта свобода обрушивается на него, как молния. Пьеса была поставлена в парижском Театре Сары Бернар в июне 1943 года под режиссурой Шарля Дюллена, прошла цензуру оккупационных властей и стала одним из главных литературных событий французского Сопротивления — хотя сам Сартр позже признавался, что писал её прежде всего о свободе, а не о политике.
Для Сартра «Мухи» — художественное воплощение идей, которые он параллельно разрабатывал в философском трактате «Бытие и ничто» (1943). Если трактат обращён к узкому кругу читателей, то пьеса говорит с массовой аудиторией языком образов: мухи, символизирующие угрызения совести и гниение, всемогущий Зевс, который оказывается бессильным перед свободным человеком, и герой, который совершает чудовищное преступление не из страсти, а из осознанного выбора взять на себя вину целого города. В этой статье мы подробно перескажем сюжет пьесы, разберём её ключевые идеи и персонажей, проследим связь с мифологической традицией и историческим контекстом оккупированной Франции и сформулируем практические выводы, которые современному читателю даёт эта суровая и величественная драма.
Исторический и биографический контекст создания
К 1943 году Сартр — уже автор «Тошноты» (1938) и сборника «Стена» (1939), вернувшийся из немецкого плена, в который он попал в 1940 году как метеоролог мобилизованной французской армии. В оккупированном Париже он преподаёт философию, участвует в подпольной интеллектуальной деятельности и ищет способ говорить со зрителем, лишённым свободы слова, на языке, который пройдёт цензуру, но будет понят каждому в зале. Выбор античного сюжета был не случаен: во-первых, цензура менее подозрительна к «классике», во-вторых, миф об Аргосе, стонущем под гнётом покаяния, прозрачно ложился на ситуацию Франции, официально проповедовавшей при режиме Виши идею коллективной вины, покаяния и национального возрождения через страдание.
Сартр сознательно переписывает трагедию Эсхила «Эвмениды», третью часть «Орестеи», где Орест после матереубийства преследуется Эриниями, но в конечном счёте оправдывается судом Афины и очищается. У Сартра никакого оправдания и очищения не будет: Орест отказывается от очищения, принимает свою вину целиком и уходит из города, уводя за собой мух-Эриний. Это принципиальный жест: для Сартра раскаяние, покаяние и поиски прощения — формы бегства от свободы, «недобросовестности» (mauvaise foi), с помощью которой человек пытается убедить себя, что он вещь, подчинённая внешнему закону, а не свободное сознание.
Пьеса была опубликована издательством Галлимар и поставлена в мае — июне 1943 года. Декорации и маски создавались под влиянием экспрессионистской эстетики; роль Зевса играл сам Дюллен, Ореста — Мишель Витоль. После Освобождения пьесу критиковали за «аморализм» — особенно влиятельный католический философ Габриэль Марсель обвинял Сартра в том, что тот оправдывает преступление. Сартр отвечал, что его герой ничего не оправдывает: он лишь показывает, что происходит, когда человек осознаёт себя абсолютно свободным и решает действовать, не прячась за авторитет богов, природы или общественных норм. В 1946 году, отвечая на критику, Сартр написал программное эссе «Экзистенциализм — это гуманизм», во многом выросшее из споров вокруг «Мух» и других его ранних вещей.
Пересказ сюжета
Действие первое: город, отравленный покаянием
Место действия — Аргос, город, пятнадцать лет назад ставший свидетелем убийства царя Агамемнона его женой Клитемнестрой и её любовником Эгисфом. Город проклят: над ним роятся несметные мухи, символ всеобщей вины, гнили и раскаяния. Каждый год жители Аргоса отмечают «день мёртвых» — публичный ритуал покаяния, установленный узурпатором Эгисфом, на котором весь город кается в грехе цареубийства. Это театр виновности: плач, самобичевание, взаимные обвинения — всё это удерживает народ в покорности, потому что кающийся человек управляем.
На площади появляются двое приезжих: юноша, называющий себя Филебом, и его старый Педагог. Филеб — это Орест, сын Агамемнона, выросший вдали от Аргоса, в Коринфе, в богатстве и беспечности. Он красив, спокоен, ироничен и мучительно одинок: у него нет родины, нет дела, нет семьи, он чувствует себя «лишним», зрителем чужой жизни. Педагог уговаривает его вернуться в Аргос, занять трон и жениться на Электре, его сестре, но Орест пока лишь наблюдает — он не принадлежит этому городу и, как ему кажется, вообще ничему не принадлежит.
К ним подходит странник в облике старика — это Зевс, царь богов, покровитель Аргоса и хранитель ритуала покаяния. Зевс хвастливо рассказывает приезжим о городе: о том, как он «создал» аргосцев кающимися, как мухи жужжат над городом по его воле, как он наслаждается сладким запахом человеческого раскаяния. Здесь Сартр рисует божество не как карающую силу, а как паразита человеческой слабости: Зевс силён лишь постольку, поскольку люди считают себя виновными и нуждаются в прощении. Зевс пытается склонить Ореста к покаянию — ведь юноша ещё не знает, кто он. Орест отвечает уклончиво и насмешливо: он никому ничего не должен.
Появляется Электра, сестра Ореста, в грязном рубище, униженная мачехой и царём, но не сломленная. Наступает день покаяния; Эгисф и Клитемнестра выводят толпу на ритуал, и Электра решается сорвать его: она всходит на алтарь и произносит страстную речь — о том, что пятнадцать лет лжи и покаяния достаточно, что мёртвый царь (Агамемнон) мёртв и не нуждается в их стенаниях, что живые должны перестать играть в вину. Её слова действуют: толпа начинает подниматься. И тогда вмешиваются боги: с грохотом срывается и катится священный камень, из глаза статуи Зевса течёт кровь — знамения, ужасающие народ. Электра вынуждена преклонить колени, ритуал продолжается. Первое действие завершается торжеством Эгисфа и Зевса: свобода чуть не прорвалась наружу, но страх перед богами вернул город в привычное ярмо.
Действие второе: выбор Ореста
Второе действие происходит у гробницы Агамемнона. Электра мечтает о мести: о брате, который явится из дальних стран, как «весенний ветер», и отомстит за отца. Орест (по-прежнему под именем Филеба) слушает её и влюбляется в эту мечту — но пока лишь как зритель. Он рассказывает ей о себе, не открывая имени: о богатом сироте без родины, о своей бесполезной свободе. Между ними вспыхивает странное притяжение, но Зевс вновь вмешивается: он грозится выдать юношу Эгисфу, и Электра, желая спасти незнакомца, приказывает ему немедленно покинуть Аргос.
Орест подчиняется и уходит — но тут же возвращается. В этот момент происходит центральный поворот пьесы: оставшись один, Орест переживает озарение. Свобода обрушивается на него, как молния: «Внезапно свобода поразила меня, как молния» — одна из самых знаменитых фраз Сартра. Он понимает, что до сих пор жил, как вещь среди вещей, лёгкий, ни к чему не привязанный; теперь же он может сделать нечто, что прикуёт его к земле, к городу, к людям, — совершить поступок, который станет его сущностью. Он решает убить Эгисфа и Клитемнестру. Но мотив его не обычная месть: он видит, что аргосцы измучены покаянием, которое не очищает, а порабощает; он решает взять их грех на себя, совершить преступление «чистыми руками» и унести вину города с собой, освободив сограждан.
Орест сообщает о своём решении Электре, и она потрясена: её мечты о мести вдруг обретают плоть и кровь, и реальное убийство пугает её. Она колеблется, но Орест убеждает её: «Это моё дело, и я берусь за него». Он говорит, что сделает это за неё и вместо неё — она останется чиста, а он примет всё: и кровь, и вину, и мух.
И вот появляется Зевс — во всём своём божественном величии, с громом и молниями. Бог приказывает Оресту остановиться, грозит уничтожить его. Между человеком и богом происходит великий спор, кульминация пьесы. Зевс говорит, что создал человека, что он господин всего. Орест отвечает: «Ты — царь богов, Зевс, царь камней и звёзд, царь вод морских. Но ты не царь людей». Бог угрожает раздавить его, стереть в порошок; Орест не отступает: он больше не подвластен Зевсу, потому что он свободен, — а свободный человек находится вне юрисдикции богов. Зевс с изумлением и горечью признаёт: этот человек потерян для него, он «вырвался». Бог, который мог бы испепелить Ореста, не делает этого: свобода героя — та граница, которую божество переступить не может. Орест уходит совершать убийство, а Зевс остаётся в одиночестве, жалуясь, что изобрёл свободу и теперь не знает, что с ней делать.
За сценой раздаются крики: Орест убивает Эгисфа, затем Клитемнестру. Электра, услышав предсмертный вопль матери, в ужасе; Орест выходит с окровавленным топором — спокойный, собранный, непоколебимый.
Действие третье: муки Электры и триумф Ореста
После убийства Орест и Электра забаррикадировались в храме Аполлона. Горожане требуют их смерти, но пока боятся войти. Внезапно храм заполняют мухи — чудовищные, чёрные, гудящие; они слетелись на кровь и облепляют Электру. Вместе с мухами являются Эринии (Фурии) — богини мщения в образе старух, которые начинают нашептывать Электре ужасы: она — матереубийца, её преступление чудовищно, теперь её ждут вечные муки совести.
Электра ломается. Она пытается убедить себя, что не хотела этого убийства, что её «соблазнили», что всё произошло само собой, — но Фурии и голос Клитемнестры (её призрак звучит со сцены) гонят её к покаянию. Она падает на колени и молится Зевсу о прощении, она готова каяться вечно — лишь бы мухи отстали. Сартр показывает здесь механизм «недобросовестности»: Электра отрекается от поступка, который сама желала пятнадцать лет, лишь бы спрятаться за внешним авторитетом бога и получить «облегчение» раскаяния. Её свобода ей больше не принадлежит: она отдала её Зевсу в обмен на покой. Мухи вонзаются в неё, она рыдает и корчится — покаяние не освобождает, а пожирает.
Орест же стоит перед Фуриями и Зевсом совершенно невозмутимо. Зевс уговаривает его: покайся — и боги примут тебя, народ простит, мухи отступят, ты станешь царём Аргоса. Орест отвечает знаменитой речью: ему не в чем каяться. Да, он убийца, да, он совершил преступление, — но он принимает его, он признаёт его своим, он не отдаст его никому: ни богу, ни людям, ни времени. «Я — моя свобода», — говорит Орест. Он совершил поступок человека: человека, который действует без позволения и без оправдания. Зевс бессилен: над тем, кто принял свою вину целиком и не ищет прощения, у бога нет власти. Боги карают тех, кто чувствует себя виноватым; Орест виновен — но виноват свободно и гордо, и эта вина его не мучает.
Орест выходит к народу. Горожане хотят забить его камнями; он говорит им: я ваш царь, я взял ваши грехи на свои плечи, я унесу их с собой в изгнание. Я освободил вас — живите теперь свободно. Но народ, воспитанный пятнадцатью годами покаяния, не способен принять этот дар: аргосцы прогоняют Ореста проклятиями и камнями. Электра остаётся в Аргосе — сломленная, кающаяся, опустошённая; Зевс с торжеством возвращает себе город: «Вот и ещё один город, который я спас». Но Орест уходит из Аргоса один, и мухи — чёрной тучей — следуют за ним, оставляя город в покое. Финальный монолог Ореста — гимн странной, горькой свободе: у него нет ни крова, ни народа, ни бога; он изгнанник, но он знает, что его жизнь полна смысла, потому что он сам этот смысл создал. Пьеса заканчивается тем, что Орест уходит в пустыню, гоня перед собой мух, «как пастух гонит стадо».
Ключевые персонажи и их функции
Орест: человек, который изобрёл себя
Орест у Сартра — не античный мститель, движимый роком и волей Аполлона, а современный экзистенциальный герой. В начале пьесы он — «посторонний», лёгкий, ни к чему не привязанный эстет, напоминающий молодого Сартра и отчасти его Рокантена из «Тошноты». Его превращение — это рождение личности из чистого выбора: он не мстит за отца (он его почти не знал), не жаждет власти, не исполняет религиозный долг. Он решает — и это решение делает его человеком. Его преступление — акт солидарности с людьми: он берёт на себя вину города, чтобы сограждане могли освободиться. Трагедия Ореста в том, что дар свободы оказывается людям не нужен; но сам он не жалеет о выборе — и в этом его величие.
Электра: свобода, отрёкшаяся от себя
Электра — трагическая противоположность брата. Пятнадцать лет она жила мечтой о мести, но когда мечта сбылась, реальность крови её раздавила. Она не может вынести своего поступка, потому что всегда хотела его в воображении, как зрелище, а не как выбор, за который отвечаешь. Сломленная мухами, она предаёт брата и предаёт себя: кается, ищет прощения у Зевса, соглашается на вечные муки совести — лишь бы не быть свободной. Через Электру Сартр показывает, что покаяние без принятия ответственности — это форма трусости, а «угрызения совести» — это не голос истины, а инструмент порабощения.
Зевс: бог, живущий человеческим раскаянием
Сартровский Зевс — одна из самых саркастических и глубоких фигур в драматургии XX века. Он не всемогущ: его могущество держится на вере людей в собственную вину. Он — «царь камней и звёзд», но не людей; он создаёт знамения, шепчет, пугает, подкупает, но не может заставить свободного человека повиноваться. В споре с Орестом Зевс терпит поражение, которое сам признаёт: «Человек потерян». Его функция — олицетворять все внешние инстанции, за которые прячется человек: религию, моральный закон, общественное мнение, «природу вещей». Убийство богов в пьесе происходит не физически, а экзистенциально: Орест обнаруживает, что бога нет для него, — и вместе с этим обнаруживает бездну свободы.
Эгисф и Клитемнестра: тираны раскаяния
Эгисф — узурпатор, который правит Аргосом, играя на чувстве вины народа. Он сам при этом глубоко несчастен: он знает, что ритуал покаяния — спектакль, но ему необходим этот спектакль, чтобы чувствовать себя царём. Сартр показывает парадокс: тиран — тоже раб своей роли; Эгисф одержим идеей порядка и величия, он «играет царя» и погибает, не успев сыграть свою роль до конца. Клитемнестра — женщина, раздавленная пятнадцатью годами лицемерного покаяния; её смерть от руки собственного сына она встречает с почти мстительным злорадством: её убивают — и город наконец получает настоящее, невыдуманное преступление взамен бесконечного ритуала. Оба они — фигуры недобросовестности: они лгут себе и другим, и эта ложь — фундамент их власти.
Мухи и Эринии: угрызения совести как политический инструмент
Мухи — центральный образ пьесы. Это и реальные мухи, роящиеся над Аргосом, и материализация угрызений совести, и инструмент политической манипуляции: пока народ «кается» и боится мух, он покорен. В третьем действии мухи сливаются с Эриниями — древними богинями мщения, карающими за пролитую кровь родни. Сартр переосмысляет их радикально: Эринии не преследуют объективную вину, они преследуют ощущение вины. Кто считает себя виноватым — того они терзают; кто принимает своё деяние целиком, над тем они бессильны. Поэтому Орест уводит их за собой, как пастух — стадо: они принадлежат ему, потому что он согласился нести своё преступление.
Ключевые идеи и философские концепты пьесы
Абсолютная свобода и её бремя
Главная тема «Мух» — свобода. Не свобода как политический лозунг и не свобода «от» внешних ограничений, а свобода как онтологическое свойство человеческого сознания: человек осуждён быть свободным (эта формула Сартра прозвучит позже, но уже полностью присутствует в пьесе). Орест свободен именно тогда, когда у него ничего нет — ни родины, ни семьи, ни бога, ни оправдания. Его свобода ужасна: она означает, что нет никаких заранее данных ценностей, никакого «человеческой природы», никакого закона, который подскажет, что делать. Всё приходится изобретать самому, и за каждое решение отвечать целиком. Свобода обрушивается на героя как удар молнии — это не радость, а потрясение; и всё же только она делает человека человеком.
Ответственность без раскаяния
Сартр проводит чёткую границу между ответственностью и раскаянием. Раскаяние — это попытка задним числом отказаться от своего поступка, объявить его «не своим», переложить на обстоятельства, соблазн, бога или судьбу. Это бегство от свободы, и именно им живут аргосцы, Электра, Клитемнестра. Ответственность же — это признание: «Да, это сделал я, я принимаю это целиком и понесу это с собой». Орест не раскаивается — не потому, что он бессердечен, а потому, что раскаяние обесценило бы его выбор, сделало бы его поступок случайностью. Принять вину без раскаяния — значит довести свою свободу до конца.
«Недобросовестность» и ритуал покаяния
Категория mauvaise foi («недобросовестность», «самообман») — центральная в этике Сартра. В «Мухах» она показана коллективно: весь Аргос живёт недобросовестностью, ежегодно разыгрывая ритуал, в который никто по-настоящему не верит, но который всем нужен. Ритуал позволяет каждому думать: «Я не убийца, но я каюсь — значит, я чист». Эгисф знает, что ритуал — ложь, но поддерживает его, потому что ложь делает народ управляемым. Зевс питается этой ложью, как мухи питаются гнилью. Сартр формулирует жёсткий политический тезис: культ коллективной вины — орудие тирании; народ, которому внушают, что он по природе виновен и нуждается в искуплении, никогда не восстанет.
Смерть бога как условие человеческой этики
«Мухи» — атеистическая пьеса, но атеизм Сартра не торжествующий, а суровый. Бог в пьесе реально существует — и всё же он проигрывает человеку. Зевс не мёртв физически, но он мёртв экзистенциально: как только человек осознаёт свою свободу, бог теряет над ним власть. Сартр переворачивает ницшеанскую формулу: бога не нужно «убивать» — он сам отступает перед человеком, который перестал его бояться. Но вместе с богом исчезает и утешение: человеку некому передать свою вину, не у кого попросить прощения. Этика Ореста — этика одиночества и достоинства: поступай так, как будто ты сам — автор закона, и отвечай за это без скидок.
Поступок как обретение сущности
«Существование предшествует сущности» — этот принцип экзистенциализма проигран в пьесе буквально. Орест в первом действии не имеет сущности: он «никто», призрак, зритель. Лишь совершив поступок, он обретает вес, плоть, судьбу. Сартр подчёркивает: человек — это сумма его деяний, а не его намерений, мечтаний или потенций. Электра мечтала о мести — и осталась ничем; Орест совершил месть — и стал собой. Это не апология насилия, а онтологический тезис: только через действие, взятое целиком вместе с его последствиями, человеческая жизнь обретает форму.
Трагический гуманизм: дар, который отвергли
Орест приносит Аргосу свободу — и город отвергает её, забрасывая освободителя камнями. Это один из самых горьких мотивов Сартра: люди предпочитают привычное ярмо неизвестности свободы. Но Орест не разочарован и не мстителен: он уходит, унося мух, и его финальный монолог — не жалоба, а утверждение полноты жизни. Гуманизм Сартра трагичен: человек велик не тогда, когда его любят и благодарят, а тогда, когда он действует по совести, зная, что останется один.
Мифологический источник и переосмысление Сартра
Сюжет пьесы восходит к мифу о доме Атрея: Агамемнон, вернувшись из Трои, убит женой Клитемнестрой и её любовником Эгисфом; дети Агамемнона, Орест и Электра, мстят за отца. Этот миф разрабатывали Эсхил («Орестея»), Софокл и Еврипид («Электры»), а в XX веке — Гуго фон Гофмансталь, Юджин О’Нил («Траур — участь Электры»), Жан Жироду («Электра», 1937). Сартр полемизирует со всей традицией, и особенно с Эсхилом и Жироду.
У Эсхила Орест действует по прямому повелению Аполлона — он исполнитель божественной воли, и его оправдывает суд Афины, учреждающий новый, «цивилизованный» порядок правосудия. У Жироду Электра — воплощение безжалостной истины, губящей город. Сартр же лишает героя всех внешних опор: ни Аполлон, ни рок, ни судьба не велят ему убивать. Более того, единственный бог, который является в пьесе, — Зевс, и он запрещает убийство. Преступление Ореста совершается вопреки богам и без их санкции — это делает его абсолютно свободным и абсолютно одиноким. Отсутствует и эсхиловское очищение: никакого суда, никакого прощения, никакого нового порядка. Есть лишь человек, уходящий в пустыню со своей виной на плечах.
Сартр также меняет психологию героев. Античная Электра — фигура мстительной скорби; сартровская Электра — жертва собственного воображения, которая ломается при столкновении мечты с реальностью. Античный Орест — орудие рока; сартровский — философ действия, принимающий решение после мучительного озарения. Даже хор, который у греков комментирует события, у Сартра превращён в безликую толпу горожан, управляемую страхом, — прообраз тоталитарной массы XX века.
Политическое измерение: пьеса как аллегория оккупации
Хотя Сартр настаивал, что «Мухи» — пьеса о свободе вообще, современники прочитали её предельно конкретно. Аргос под пятой узурпатора Эгисфа, проповедующего покаяние и сотрудничество, — прозрачный намёк на вишистскую Францию. Режим маршала Петена официально строил идеологию на тезисе о коллективной вине французов за поражение 1940 года: Франция «согрешила» (вольнодумством, гедонизмом, пацифизмом Третьей республики) и должна искупить вину трудом, порядком и послушанием — «Travail, Famille, Patrie». Сартр бьёт в самое сердце этой идеологии: покаяние, которое вам проповедуют, — не очищение, а порабощение; кающийся народ — удобный народ.
Фигура Ореста читалась как образ подпольщика-мстителя, который берёт на себя кровь и вину ради освобождения сограждан и которого те же сограждане, запуганные оккупантами, могут проклясть. Знаменитая фраза Ореста «Я — моя свобода» звучала со сцены в 1943 году как призыв к сопротивлению. Показательно, что немецкая цензура пропустила пьесу: античный сюжет и философская проблематика усыпили бдительность цензоров — и это была их ошибка. После Освобождения, однако, пьеса вызвала споры: одни видели в ней героический текст Сопротивления, другие (включая Марселя и часть католической печати) — опасную апологию убийства и «морали без бога». Сам Сартр в предисловии к американскому изданию (1946) подчёркивал: смысл пьесы не в том, что убивать хорошо, а в том, что человек всегда ответственен за то, что делает, — и эта ответственность неотчуждаема.
Художественные особенности и место в творчестве Сартра
«Мухи» — пьеса рубежная для французской драматургии XX века. Сартр соединяет в ней античную форму (трёхчастная структура, хор, единство места) с современной философской проблематикой и психологизмом. Язык пьесы колеблется между высокой риторикой и разговорной иронией: Орест говорит то как эллинский герой, то как парижский интеллектуал; Зевс то громокипящий, то почти комический, жалующийся на одиночество. Эта «разностильность» — не дефект, а приём: она показывает, что вечные вопросы свободы и ответственности решаются здесь и сейчас, в живой речи.
Для Сартра театр стал лабораторией, где идеи «Бытия и ничто» проверялись на людях. Вслед за «Мухами» он напишет «За закрытыми дверями» (1944) с формулой «ад — это другие», «Мёртвые без погребения» (1946), «Грязные руки» (1948), «Дьявол и Господь Бог» (1951) — и во всех этих пьесах будет развиваться тот же узел проблем: свобода, ответственность, действие, насилие, отношение к богу. «Мухи» остаются среди них самой монументальной и самой «мифологической» — единственной, где Сартр напрямую переписывает античный канон.
Практические выводы для современного читателя
Что даёт «Мухи» читателю XXI века, далёкому и от античного мифа, и от реалий оккупированной Франции? Пьеса Сартра — не только философский текст, но и набор острых практических уроков о свободе, ответственности и манипуляции.
- Распознавайте культ вины. Любая идеология — политическая, религиозная, корпоративная, семейная, — которая убеждает вас, что вы по природе виновны и должны вечно искупать, работает как сартровский Зевс: делает вас управляемым. Здоровая ответственность отличается от токсичной вины тем, что первая ведёт к действию, а вторая — к параличу.
- Отличайте ответственность от самобичевания. Принять последствия своего решения целиком — зрелость; бесконечно «каяться», не меняя ничего, — способ остаться ребёнком, ожидающим прощения свыше.
- Поступок важнее намерения. Человек — это то, что он сделал, а не то, о чём мечтал. Электра пятнадцать лет «хотела мести» и не стала никем; урок жёсткий, но отрезвляющий: жизнь обретает форму только через действие, взятое целиком.
- Свобода — не комфорт, а бремя. Никто не придёт и не скажет вам, как правильно жить; отсутствие инструкций — не трагедия, а условие достоинства. Тот, кто ищет, на кого бы переложить решение, уже проиграл.
- Не ждите благодарности. Орест освобождает город и получает камни. Если вы делаете что-то, считая это правильным, делайте это не ради признания — иначе признание станет вашим богом.
- Остерегайтесь жить «в зрительном зале». До своего озарения Орест был красивым наблюдателем чужой жизни. Позиция вечного зрителя, комментатора, критика, который сам ничего не решает, — тоже форма бегства от свободы.
- Тиран нуждается в вашем страхе. Власть, основанная на знамениях, страхах и ритуалах, рушится, когда хотя бы один человек перестаёт бояться. История Электры, сломленной «кровью из глаза статуи», показывает: порабощает не сила, а вера в силу.
Заключение
«Мухи» — одно из тех произведений, которые стареют внешне и не стареют по существу. Декорации оккупированной Франции давно ушли в историю, но вопрос, поставленный Сартром, остался: что делает человека человеком? Ответ пьесы беспощаден и возвышен одновременно: человека делает человеком свободный поступок, принятый целиком, без скидок на бога, рок, обстоятельства и «природу вещей», — поступок, за который он отвечает один, без надежды на прощение и без жажды награды.
Орест Сартра — не образец для подражания в буквальном смысле: его преступление чудовищно, и пьеса не предлагает морального алиби убийству. Но как философский жест его история точна: свобода — это не дар, а приговор, и единственное достоинство, доступное человеку, — нести этот приговор с открытыми глазами. Мухи, гудящие над Аргосом, улетели за Орестом в пустыню; город «освобождён» — и тут же возвращён Зевсу, потому что не умел жить без покаяния. В этой двойной концовке — вся горечь и всё величие Сартра: свободный человек обречён идти вперёд, даже когда за ним не идёт никто. И, быть может, именно поэтому «Мухи», написанные в самую тёмную пору европейской истории, до сих пор читаются как текст не отчаяния, а странного, сурового мужества.