«Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса: подробный пересказ, структура, герои, язык и смысл книги

Есть книги, которые читают, и есть книги, которые преодолевают. «Поминки по Финнегану» (Finnegans Wake) Джеймса Джойса принадлежит ко второй категории — и делает это с такой ослепительной изобретательностью, что само различие между «чтением» и «преодолением» внутри неё отменяется. Последний роман великого ирландца, вышедший 4 мая 1939 года, стал одновременно вершиной литературного эксперимента XX века и его самым радикальным вызовом читателю. Джойс писал эту книгу семнадцать лет, большую часть времени публикуя фрагменты под нейтральным названием «Работа в процессе» (Work in Progress), и довёл её до состояния, в котором английский язык перестал быть английским, превратившись в многоязычный поток сознания всего человечества, спящего и видящего один бесконечный сон.

Настоящая статья — попытка добросовестного, структурированного пересказа и разбора произведения, которое принципиально сопротивляется пересказу. Мы последуем за структурой самой книги, разберём её героев, язык, мифологический каркас, историю создания и критическую судьбу, а в финале сформулируем практические выводы: как подступиться к этому тексту и зачем он нужен читателю, не имеющему филологического образования.

1. История создания: семнадцать лет «работы в процессе»

Осенью 1922 года, вскоре после выхода «Улисса», сорокалетний Джойс, живший тогда в Париже, начал делать записи к новой книге. Первоначально он предполагал написать ещё одно произведение о Дублине — продолжение или ответвление «Улисса», — но очень быстро замысел вышел за всякие берега. К 1923 году появились первые фрагменты того, что позднее станет первой книгой «Поминок». Публикация шла урывками: в парижском журнале Transition, в американских и европейских периодических изданиях, отдельными брошюрами. Каждый новый фрагмент вызывал бурю: поклонники «Улисса» в массе своей отворачивались от автора, обвиняя его в безумии, мистификации и издевательстве над читателем. Даже близкие друзья Джойса — в том числе поэт У. Б. Йейтс и брат писателя Станислав Джойс — публично выражали недоумение. Самуэль Беккет, тогда ещё секретарь и помощник Джойса, участвовал в записи текста под диктовку и стал одним из первых защитников «Work in Progress».

Работа шла мучительно медленно: Джойс страдал от прогрессирующей болезни глаз (перенёс более десятка операций), от семейных тревог — психическое заболевание дочери Люсии накладывало на книгу мрачный отсвет, — и от собственного перфекционизма. Слово «перфекционизм» здесь преуменьшение: Джойс мог потратить тысячу двести часов на одну страницу. Он говорил, что пишет для идеального читателя, страдающего идеальной бессонницей. Название «Finnegans Wake» было объявлено лишь в 1938 году, за несколько месяцев до выхода книги: Джойс хотел сохранить интригу и одновременно скрыть от цензуры, что за текстом стоит именно роман. Книга вышла 4 мая 1939 года в парижском издательстве Shakespeare and Company (том в 628 страниц) и почти одновременно в нью-йоркском Viking Press (676 страниц). Мировая война, начавшаяся через несколько месяцев, похоронила интерес к ней на целое десятилетие, но это уже другая история.

Откуда название? Оно восходит к популярной ирландско-американской комической песне середины XIX века «Finnegan’s Wake» (её авторство приписывают Джонни Кейси). Песня рассказывает о каменщике Тиме Финнегане, который сорвался с лесов, разбился насмерть, а на его поминках (по-ирландски и по-английски wake — это и «бодрствование», и «поминки», и «пробуждение») гости устроили драку, и стакан виски, пролитый на покойника, воскресил его. Тим вскакивает и требует налить ему ещё. Этот грубоватый водевильный сюжет Джойс превратил в метафизическую формулу: смерть не конец, падение всегда содержит в себе семя восстания, а поминки суть одновременно пробуждение. Вся книга — поминки, которые оказались воскрешением.

2. Замысел и структура: ночь там, где у «Улисса» был день

Если «Улисс» — это роман одного дня (16 июня 1904 года), максимально насыщенный реальными деталями Дублина, то «Поминки по Финнегану» — роман одной всемирной ночи. Действие происходит в пригороде Дублина, Чапелизоде, в таверне и доме Хэмфри Чимпдена Эруикера, но пространство и время здесь текучи, как вода: герои перетекают друг в друга, события дублируются и искажаются по принципу сновидения. Это книга, написанная «языком ночи» — так Джойс определял свой метод: он пытался воспроизвести не бодрствующее сознание (как в «Улиссе»), а саму ткань сна, где одно лицо совмещает черты многих людей, одно слово тащит за собой шлейф из десятка языков, а сюжет движется по логике ассоциации, а не причинности.

Структура романа подчинена строгой, почти математической схеме. Книга состоит из четырёх частей (Books I–IV), каждая из которых включает несколько глав (всего семнадцать). Четырёхчастность — не произвольна: Джойс опирается на философию истории итальянского мыслителя XVIII века Джамбаттисты Вико и его учение о циклическом развитии обществ. По Вико, каждая цивилизация проходит стадии божественную (теократическую), героическую (аристократическую), человеческую (демократическую) и затем эпоху варварства («барбарие рефлексии» — варварства размышления), после чего цикл обрушивается и начинается заново — так называемый ricorso, возврат. Джойс раскладывает книгу по этому векианскому круговороту, добавляя четвёртую часть как «переход» между концом старого цикла и началом нового. В тексте книги сто раз упоминается имя Вико, и сто первый раз — в самом конце, где уже начинается следующий круг.

Круговорот зашит и в архитектуру текста на уровне предложений. Роман начинается с середины фразы — «riverrun, past Eve and Adam’s, from swerve of shore to bend of bay, brings us by a commodius vicus of recirculation back to Howth Castle and Environs» («течёт река, мимо собора Христа и Адама, от изгиба берега к изгибу бухты, возвращая нас удобным векианским круговоротом к Хоутскому замку и окрестностям») — и обрывается на середине фразы в самом конце: «A way a lone a last a loved a long the…» («Путь одинокий последний любимый долгий вдоль…»). Последнее слово книги — «the» — и первое слово — «riverrun» — при соединении дают начало первой фразы. Роман замкнут в кольцо, которое можно читать бесконечно: конец есть начало, падение есть воскресение. В этой закольцованности — главный формальный жест Джойса и главный философский тезис книги: история не линейна, она вращается, как колесо, и каждое «пробуждение» оплачено «смертью».

3. Персонажи: семейство Эруикеров и все люди Земли

3.1. Хэмфри Чимпден Эруикер (HCE)

Центральная фигура книги — Хэмфри Чимпден Эруикер, дублинский трактирщик из Чапелизода, пожилой, крупный, заикающийся, набожный и слегка комичный. Его инициалы HCE проходят через весь роман тысячами способов: он же Хоутский замок и окрестности (Howth Castle and Environs — холм Хоут под Дублином), он же «Here Comes Everybody» («Вот идёт Каждый»), он же «Haveth Childers Everywhere» («Плодит детей везде»), он же финн Маккул, Тим Финнеган, Иисус Христос, Наполеон, Гумберт Гумберт до появления Гумберта, Адам, Осирис, гора, облако, пень в парке. Суть его образа: любой мужчина, любой муж, любой отец, любой строитель, любой падший. Его «грехопадение» — центральная интрига книги — так и остаётся нераскрытым.

Что-то произошло однажды в дублинском Феникс-парке: то ли Эруикер сделал некое непристойное предложение двум служанкам, то ли его видели справляющим нужду, то ли он просто «слишком много о себе возомнил» — свидетельства множатся, противоречат друг другу, обрастают слухами, песнями, пасквилями, судебными протоколами, и читатель не получает никакого окончательного ответа. Это принципиально: джойсовское «преступление» HCE — это одновременно грехопадение Адама, предательство Парнелла (ирландского политического лидера, затравленного соотечественниками), падение Люцифера и любой бытовой скандал. Общество судит Эруикера не за конкретное деяние, а по самой логике молвы: обвинение важнее преступления. Парнелловский мотив — обида на ирландцев, погубивших своего вождя, — одна из самых личных струн Джойса в этой книге.

3.2. Анна Ливия Плюрабелль (ALP)

Жена Эруикера — Анна Ливия Плюрабелль, имя которой в латинской форме Anna Livia Plurabelle содержит и «река Лиффи» (Liffey — река, на которой стоит Дублин), и «множество прекрасных» (plura belle). Она — река: её монологи текут, её речь наполнена названиями трёхсот с лишним рек со всего мира, она моет, утешает, сплетничает, защищает мужа, просит за него перед судьями. Если HCE — гора, земля, неподвижность и тяжесть, то ALP — вода, движение, речь, милосердие и непрерывное течение времени. Её финальный монолог — одна из самых знаменитых страниц мировой литературы XX века: старуха-река, впадая в море, бормочет о своей любви, о муже, о конце и о начале, и её последние слова перетекают в первую фразу книги.

В структуре книги ALP соответствует второй главе первой книги (I.8) — знаменитая сцена, где две прачки на берегу Лиффи в сумерках полощут бельё и сплетничают об Анне Ливии: их речь, ритмически покачиваясь, как вода, переполнена речными именами, пересудами и восхищением. С наступлением темноты прачки постепенно превращаются в дерево и камень — мифологизация бытового происходит у читателя на глазах, бесшовно.

3.3. Шем и Шон: враждующие близнецы

Сыновья Эруикера — близнецы Шем (Shem the Penman, «Шем Писака») и Шон (Shaun the Post, «Шон Почтальон»). Это вторая извечная пара книги, каинова и авелева оппозиция, повторенная в каждой культуре: художник и обыватель, затворник-экспериментатор и преуспевающий оратор, интроверт и экстраверт. Шем — явный автопортрет Джойса: эмигрант, «фальшивомонетчик», пишущий впроголодь чернилами собственного изготовления (в знаменитом эпизоде I.7 Шем выдавливает чернила из собственной мочи — образ художника, питающегося самим собой), отвергнутый обществом, но хранящий тайну книги. Шон — почтальон, разносящий чужие письма, политик, священник, светский лев, любимец публики; он завидует брату и одновременно нуждается в нём. Их борьба — борьба за внимание сестры и за право говорить — повторяется в книге множество раз: они то воюют, то меняются местами, то сливаются в одно существо.

3.4. Изабель (Иззи) и «четверо старцев»

Дочь Эруикеров — Изабель, она же Иззи, она же Изольда, — фигура пробуждающейся женственности, вокруг которой вьются и брат Шон, и брат Шем, и собственный двойник-«сестра». Её имя связано с детской считалкой и со средневековым романом о Тристане и Изольде: в четвёртой книге пародийно воспроизводится сцена искушения Тристана и Изольды, где место Тристана занимает стареющий HCE (Tristan) — вечный треугольник, повторяющийся в каждом поколении.

Окружение семьи образует причудливый хор. Четверо старцев — Мэттью, Грегори, Марк и Джон (Mamalujo — слитное имя из их инициалов) — одновременно четыре евангелиста, четыре ирландских летописца («Четыре мастера»), четыре облака, четыре судьи и четыре провинции Ирландии (Манстер, Ленстер, Ольстер, Коннахт). Они комментируют, судят, сплетничают, впадают в маразм и умирают, чтобы явиться снова. Есть ещё слуга Сакерсон, ирландский поэт-бродяга Кеvin (Кевин) из Глендалоха, чья история о том, как он с вытянутой рукой стоял в озере, пока в ладонь не свили гнездо птицы, — один из самых светлых лирических островков книги, и двенадцать клиентов таверны, и школьные подруги Иззи, и «почтовые» персонажи второй книги. Все они — маски, ипостаси, отражения одной семьи, которая есть семья всемирная.

4. Язык книги: «нощной язык» и словесные гибриды

Главный «герой» «Поминок» — сам язык. Джойс сконструировал особую идиому, которую исследователи называют wake-языком, «языком Века» или многоязычным потоком. Его основа — английский, но каждое слово здесь потенциально многослойно: в него вплавлены корни и целые фразы из латыни, французского, немецкого, итальянского, испанского, ирландского, скандинавских языков, русского, польского, венгерского, арабского, санскрита, японского, китайского — по разным подсчётам, от шестидесяти до семидесяти языков. Слово-портманто (portmanteau), изобретение, приписываемое Льюису Кэрроллу, доведено у Джойса до индустриальных масштабов: одно джойсовское слово может одновременно содержать три-четыре слова из разных языков, имя собственное, аллюзию и каламбур. «Правильного» однозначного прочтения не существует — и это не дефект, а устройство: как в сновидении, где один образ «сгущает» несколько смыслов, так и у Джойса каждое слово «сгущает» несколько значений сразу.

Отдельная знаменитость — «громовые слова». В книге сто раз (по некоторым подсчётам — меньше, но традиционно говорят о ста) встречается стилизация грома, и среди них выделяется несколько колоссальных звукоподражаний вроде «Bababadalgharaghtakamminarronnkonnbronntonnerronntuonnthunntrovarrhounawnskawntoohoohoordenenthurnuk!», составленных из слова «гром» на дюжине языков. Гром — это падение Финнегана, грехопадение, удар истории, перелом цикла: каждая векианская эпоха у Джойса завершается громом.

Ещё одна реликвия, вошедшая в мировую культуру: во второй книге, в главе-«треугольнике» (II.3? — точнее, II.2), Шон (в роли короля Марка) требует «Трёх кварков для мистера Марка!» («Three quarks for Muster Mark!»). Физик Мюррей Гелл-Ман, прочитав роман, назвал открытые им элементарные частицы «кварками» — редчайший случай, когда подстрочная шутка сновидческой книги стала научным термином.

Как читать такой текст? Джойс оставил подсказку: книгу следует читать вслух. Ритм, звукопись, интонация — первичны; смысл emerges (проявляется) из звучания, как фигура из тумана. Многие страницы «Поминок» при чтении вслух оказываются почти прозрачными — за герметичной орфографией скрываются песня, молитва, сплетня, реклама, анекдот.

5. Пересказ по частям книги

5.1. Книга первая (I.1–I.8): падение Финнегана и письмо из мусорной кучи

Первая книга вводит нас в мир Чапелизода. Открывающая глава (I.1) — «введение к театру»: Финнеган, каменщик, падает с лестницы (строит стену? башню?), погибает, и его поминки превращаются в драку, после которой он исчезает — но его призрак, его «вина» и его имя переходят на Эруикера. Здесь же — панорамный очерк всемирной истории в духе школьного учебника, где Норманнская башня, Дублин, Хоут, Ирландия, Рим, падение Рима и приход «америкосаксоноромана» сливаются в единый вихрь. Здесь же появляется тема письма: некий документ, найденный в мусорной куче курами (глава о «курице, выкопавшей письмо», I.5), который, возможно, оправдывает Эруикера, а возможно — обвиняет; письмо написано Анной Ливией, оно бесконечно интерпретируется и никогда не читается целиком. Мусорная куча (midden) — археология истории, свалка документов, из которых потомки восстанавливают (и искажают) прошлое.

Глава I.5 — «Мамалуjo судят письмо»; I.6 — серия загадок-вопросов (катехизисическая форма, наследующая «Улиссу»): «Кто такой HCE?», «Что сделала эта ирландская леди?» и четырнадцать ответов, раскрывающих персонажей. I.7 — знаменитая инвектива против Шема Писаки («Что сделал этот ирландский сын со своей золотой чашей…»), где биография Джойса, вывернутая в гротеск, сплетается с автопортретом. I.8 — сцена прачек и монолог о Анне Ливии, уже описанная выше.

5.2. Книга вторая (II.1–II.4): дети, уроки и таверна

Вторая книга — самая «домашняя»: вечер в доме Эруикеров. II.1 — «Театр теней»: дети играют, взрослые судят, всё двоится и мерцает, сцена организована по принципу триад (трое детей, три пары наблюдателей, три варианта одного и того же). II.2 — «Ночные уроки» (Nightlessons), возможно, самая доступная глава книги: Шем, Шон и Иззи делают уроки в детской, над ними нависают родители; Иззи решает геометрическую задачу о треугольнике — а треугольник, конечно, любовный; огромная сноска на 1132 слова разворачивает альтернативные версии происходящего; глава заканчивается молитвой детей. II.3 — сцена в таверне: гости, выпивка, радиограмма, три «грома»; Эруикер, спрятавшийся за бочкой, обличён — его прошлое всплывает в пьяной исповеди, он засыпает, и таверна превращается в корабль, плывущий сквозь сон. II.4 — глава «мучений», где Шон-разносчик мучается и вопрошает, а финал возвращается к мотиву письма и утреннего пробуждения.

5.3. Книга третья (III.1–III.4): путь Шона и четыре старца

Третья книга — «героическая» и самая повествовательная. Шон плывёт по Лиффи в бочке (III.1), превращаясь то в бочку, то в святого, то в проповедника; он раздаёт советы брату-близнецу, хвалится собой и в итоге раздувается до невероятных размеров, пока не лопается. III.2 — Шон-почтальон разносит письма (в том числе письмо матери), соблазняет Иззи-Изабель, получает от неё отпор, падает. III.3 — «Четыре старца допрашивают Шона» — гротескный трибунал, где старцы-евангелисты-летописцы требуют у Шона ответа о природе HCE и ALP, о письме, о вине и оправдании; допрос постепенно переходит в гимн Анне Ливии. III.4 — сон самого спящего: в комнате, где лежит спящий HCE, четыре старца получают четыре почтовые открытки и пытаются их истолковать — история как бесконечная интерпретация чужих текстов. Здесь же — знаменитая вставка о «Джордже Вашингтоне» и размышление о том, что человек, который не лжёт, «не может иметь биографии».

5.4. Книга четвёртая (IV.1): воскресение и прощание реки

Четвёртая книга — самая короткая, одна глава, но именно она замыкает кольцо. Начинается она с ликования «Dawn!»: рассвет, воскресение, «старик вернулся» — drowned man (утопленник), выброшенный морем на берег Дублина, опознан, судим и воскрешён. Сон о Тристане и Изольде: стареющий Марк-Эруикер, молодые любовники, корабль любви — вечный треугольник снова сыгран. Затем — сцена допроса (снова старцы, снова письмо), затем — гимн восходящему солнцу, молитвенный призыв «Солнце, ты не забудешь нас сегодня» (Sunflawer), и, наконец, великий финальный монолог Анны Ливии Плюрабелль — речь реки, впадающей в океан на рассвете. Она бормочет о своём «холодном безумном сумасшедшем» муже, о детях, о сплетнях, о любви; её слова постепенно растворяются, упрощаются, убаюкивают — и книга обрывается на середине фразы, на артикле «the», который, будучи приставлен к первой строке книги, замыкает вечное кольцо. Последняя полная фраза: «Путь одинокий последний любимый долгий вдоль реки, текущей мимо собора Христа и Адама, от изгиба берега к изгибу бухты…»

6. Главные темы и концепции

• Циклическая история (Вико). Общество проходит стадии богов, героев, людей и хаоса, гибнет и возрождается. Войны, религии, империи, семейные ссоры — всё это один и тот же сюжет, сыгранный на разных высотах. Отсюда и векианский «удобный круговорот» первой фразы.
• Семья как модель вселенной. Эруикеры — это и дублинская семья, и род человеческий: отец-строитель, мать-река, враждующие сыновья (Каин и Авель, Иаков и Исав, Осирис и Сет), дочь-искусительница. Любая мировая история — семейная ссора, разросшаяся до масштабов планеты.
• Падение как условие подъёма. Финнеган падает с лестницы — и воскресает; Адам падает — и приносит человечество; Люцифер падает — и становится частью божественного замысла; Парнелл падает — и становится мучеником. «Finnegan’s Wake» — гимн падению, которое есть начало восстания. Слово fall («падение») звучит в книге сотни раз во всех языках.
• Молва, сплетня и суд. Вина HCE никогда не установлена — он осуждён сплетней. Книга — грандиозное исследование того, как рождается слух, как сплетня становится документом, документ — интерпретацией, интерпретация — истиной. Письмо из мусорной кучи, радиограмма, пасквиль, судебный протокол, газетная заметка — все жанры «общественного мнения» пародированы и разобраны.
• Река и время. Лиффи — образ времени: она течёт, возвращается дождём, не меняется, меняя всё. Монологи ALP — это речь времени, текущая к морю-смерти и снова вверх по течению к истоку.
• Сон и бодрствование. Кто видит сон? Обычно говорят: спит HCE, и вся книга — его сон; но спят и дети, и старцы, и сам читатель. Сон снимает запрет на совмещение несовместимого: один персонаж есть все персонажи, одно слово есть все слова, одно время есть все времена.
• Воскресение языка. Джойс «поминки» устраивает не только Финнегану, но и английскому языку: разобрав его на атомы и собрав заново из осколков всех языков мира, он показывает, что язык умирает и воскресает в каждом акте речи.

7. Рецепция и критическая судьба

Реакция на «Поминки» была полярной с самого начала и остаётся такой до сих пор. Ещё до публикации полный текст читали избранные: Карл Юнг консультировал Джойса по поводу здоровья его дочери и оставил знаменитое замечание о «Work in Progress» — что книга напоминает ему поток сознания шизофреника, «необработанная глыба», в которой автор отсутствует; Джойс ответил, что Юнг «ничего не понял», и иронично отозвался о психоанализе в самом тексте. С другой стороны, Хорхе Луис Борхес называл «Поминки» одним из главных опытов литературы, перевёл фрагмент на испанский и писал эссе о книге; Марсель Дюшан, Джеймс Атертон, Владимир Набоков (с оговорками) и Энтони Бёрджесс отдавали ей дань восхищения. Владимир Набоков, кстати, читал её вслух жене и признавал гениальность, но считал «тупиком» — путь, по которому литература не могла пойти дальше.

В 1944 году Джозеф Кэмпбелл и Генри Мортон Робинсон издали «A Skeleton Key to Finnegans Wake» — первый систематический путеводитель, который показал: у книги есть внятный сюжет, если читать её через мифологический каркас. В 1950–80-е годы сформировалась целая индустрия джойсоведения: аннотированные издания (Roland McHugh’s Annotations), конкордансы (Fargraph), энциклопедии аллюзий (Adaline Glasheen), десятки монографий. Книга, которую многие объявили нечитаемой, породила один из самых плотных корпусов вторичной литературы в истории словесности.

Критики «слева» обвиняли Джойса в элитизме, уходе от социальных проблем в герметичную игру; защитники отвечали, что книга — энциклопедия колониальной Ирландии, католицизма, британской империи, европейской политики 1930-х, что «уход» этот глубже любого прямого высказывания. Сегодня «Поминки» занимают прочное место канона — не как «книга для чтения», а как литературный собор: его обходят, в нём устраивают экскурсии, вокруг него строится туристическая и академическая инфраструктура (ежегодный Bloomsday в Дублине включает и чтения из FW; в 2020-е годы популярность обрели международные онлайн-читательские группы, читающие по две страницы в неделю, — на это уходит восемь лет).

8. Русская судьба книги

В России «Поминки по Финнегану» долго существовали как легенда. Отдельные фрагменты переводились и публиковались с 1970-х годов; наиболее известны переводы Андрея Анпилова (его версия фрагментов I.8 и других глав стала образцом), фрагменты в переводах других энтузиастов, появлявшиеся в журналах и антологиях. Полный перевод на русский язык — задача, сопоставимая с подвигом: необходимо не перевести слова, а изобрести русский эквивалент многоязычного сновидческого языка, что, по мнению большинства филологов, требует коллективного труда многих переводчиков-полиглотов. Поэтому в русскоязычном пространстве книга до сих пор живёт преимущественно через фрагменты, исследования и пересказы — что, в некотором смысле, соответствует её природе: даже в оригинале мало кто читал её целиком. Для русского читателя входом в книгу часто служат работы отечественных джойсоведов и обстоятельные статьи, объясняющие её устройство.

9. Практические выводы: как читать «Поминки по Финнегану»

1. Примите, что понимать на 100% нельзя. Даже специалисты не расшифровали все слои. Цель чтения — не дешифровка, а проживание потока. Джойс сам говорил, что читатель «всё поймёт телом».
2. Читайте вслух. Это главный ключ. Звуковой строй проясняет смысл там, где орфография его скрывает. Многие «непроходимые» страницы при озвучивании оказываются песнями, молитвами и анекдотами.
3. Держите под рукой путеводитель. McHugh’s Annotations, Campbell & Robinson, эссе Борхеса, главы монографий Эллмана о позднем Джойсе — спутники, без которых путешествие тяжко. Читать «Поминки» без комментариев — как смотреть на рентгеновский снимок без врача.
4. Начните с «доступных» глав. I.8 (прачки и Анна Ливия), II.2 (ночные уроки) и финал IV.1 (монолог ALP) — три вершины, дающие представление о всей книге.
5. Помните каркас. Семья (отец HCE, мать ALP, сыновья Шем и Шон, дочь Иззи, четверо старцев) и цикл Вико (боги — герои — люди — хаос — возврат) объясняют большинство перемещений текста.
6. Ищите повторяющиеся сигналы. Три «грома» в главе — знак падения; речные имена — присутствие Анны Ливии; «HCE» в любом виде — присутствие отца; упоминание Вико — перелом эпохи.
7. Вступите в читательскую группу. Коллективное чтение «Поминок» — давняя традиция: то, что один пропускает, слышит другой. Совместное чтение вслух превращает «самую сложную книгу XX века» в азартную игру.
8. Не бойтесь перечитывать начало. Первая фраза и последняя — это одна фраза, разрезанная кольцом. Попробуйте прочесть финал книги, а затем сразу первую строку — эффект замыкания времени стоит потраченных усилий.

10. Зачем это нужно: значение книги

«Поминки по Финнегану» — не головоломка ради головоломки. Это энциклопедия человечества, написанная человеком, который любил мир во всех его проявлениях — от вульгарной песенки до богослужения, от дублинской сплетни до египетской «Книги мёртвых». Джойс показал, что язык способен вместить не отдельное сознание, а всю культуру сразу; что история — это не учебник, а сон, который снится каждой семье заново; что падение и воскресение — одна операция. Влияние книги огромно: от постмодернистской прозы (Пинчон, Бартов, Эко с его «Именем розы», растущей из джойсовской темы лабиринта и энциклопедии) до гипертекста и сетевой культуры — неслучайно «Поминки» называют первым гипертекстом, созданным до компьютера: книга читается нелинейно, каждый узел слова ведёт к десятку других.

Для широкого читателя «Поминки» остаются тем же, чем готические соборы остаются для неверующего туриста: сооружением, которое не обязательно понимать полностью, чтобы ощутить его масштаб. Прочитайте хотя бы последние страницы — монолог реки, уходящей в море и обещающей вернуться на рассвете, — и вы поймёте, почему эта книга, написанная слепнущим изгнанником в канун мировой войны, заканчивается не отчаянием, а убаюкивающим, почти материнским: «Путь одинокий последний любимый долгий вдоль…» Дальше — начало. Кольцо замкнулось. Поминки оказались пробуждением.

Заключение

«Поминки по Финнегану» — книга, которую невозможно пересказать полностью, но которую необходимо знать хотя бы по контурам: это предел того, что литература сделала с собой в XX веке. Джойс построил не роман, а вселенную — замкнутую, вращающуюся, населённую одной дублинской семьёй, которая и есть всё человечество. Ключи к ней лежат в звуке, в мифе, в истории и в готовности читателя отказаться от требования однозначности. Тот, кто входит в эту реку дважды, обнаруживает, что река — одна и та же, а читатель — другой. В этом, пожалуй, и состоит главный практический урок книги: каждое возвращение к тексту (как каждое утро истории) есть новое начало.