«Улисс» Джеймса Джойса: подробный пересказ и разбор романа — все 18 глав, темы и смысл

Шестнадцатое июня 1904 года. Дублин. Обычный летний день в колониальной окраине Британской империи — день, который ничем не отличался бы от сотен других, если бы не ирландский писатель-эмигрант Джеймс Джойс, решивший превратить его в материал для самого радикального романа XX века. «Улисс» (Ulysses) — книга, которая одновременно пугает читателей и меняет их навсегда. Роман, запрещённый за непристойность в США и Великобритании, опубликованный в Париже в день рождения автора 2 февраля 1922 года, признанный судом законной литературой лишь в 1933-м и сегодня празднуемый во всём мире как Bloomsday — день Леопольда Блума.

В этой статье мы последуем за героями Джойса шаг за шагом: от восьми утра, когда Стивен Дедал бреется рядом с насмешником Бак Маллиганом в башне Мартелло, до глубокой ночи, когда Молли Блум засыпает со своим великим «да». Мы разберём структуру романа, его гомеровский каркас, стилистические эксперименты каждой из восемнадцати глав, главные темы и идеи — а в финале сделаем практические выводы: зачем современному читателю взбираться на эту вершину и как это сделать, не сорвавшись.

Контекст: как рождался «Улисс»

От стихотворения к роману

Замысел вырос из более ранней прозы. В сборнике «Дублинцы» (1914) Джойс уже выстроил панораму родного города — парализованного, провинциального, но живого. В полубиографическом романе «Портрет художника в юности» (1916) он создал Стивена Дедала — молодого интеллектуала, порывающего с семьёй, церковью и Ирландией ради искусства. «Улисс» начинается там, где обрывается «Портрет»: Стивен вернулся из Парижа, его мать умерла, и он тонет в дублинской трясине. Идея связать нового героя с «Одиссеей» Гомера пришла Джойсу ещё в юности: в эссе 1912 года он называл Одиссея «полным человеком в литературе» — героем, сочетающим отвагу, хитрость, сентиментальность, благоразумие и терпение.

Семь лет работы

Роман писался с 1914 по 1921 год в Цюрихе, Триесте и Париже. Джойс работал мучительно медленно: сказывались прогрессирующая слепота (он перенёс более десятка операций на глазах) и финансовые невзгоды — семью содержали покровители, среди которых была англичанка Гарриет Уивер. Главы публиковались порциями в американском журнале «The Little Review» при поддержке поэта Эзры Паунда, пока в 1920 году судебный процесс о непристойности (из-за главы «Навсикая») не остановил публикацию. Тогда роман на свой страх и риск издала Сильвия Бич, хозяйка парижского книжного магазина «Shakespeare and Company». Первое издание вышло тиражом 1000 экземпляров и мгновенно стало легендой.

Скандальная слава

Реакция была полярной. Одни критики писали о «литературном большевизме» и «неописуемой грязи», другие — В. Б. Йейтс, Т. С. Элиот, Вирджиния Вулф (при всей её сдержанности) — признавали в книге переворот. Элиот назвал «Улисса» шагом, благодаря которому «роман снова может стать искусством». В 1933 году американский судья Джон Вулси вынес историческое решение: книга, «воздействуя на среднестатистического человека», не возбуждает похоть и потому не является непристойной. Так «Улисс» вернулся в англоязычный мир — но уже в статусе модернистской библии.

Архитектура романа: день как эпос

Внешне сюжет элементарен. Три главных героя — молодой учитель Стивен Дедал, еврей-аутсайдер Леопольд Блум, рекламный агент, и его жена, певица Молли Блум — проводят один день в Дублине. Их пути почти не пересекаются до вечера, когда Блум встречает пьяного Стивена в квартале красных фонарей, опекает его, приводит к себе домой и предлагает ночлег. Никаких битв, путешествий и чудес — только завтраки, похороны, газета, паб, роддом, бордель и постель. Но внутренне это точная параллель «Одиссеи»: Стивен — Телемак, ищущий духовного отца; Блум — Одиссей, возвращающийся домой, который узурпировали «женихи» (в роли главного жениха — импресарио Блейз Бойлан, любовник Молли); Молли — Пенелопа, но Пенелопа, которая не хранит верность.

Джойс снабдил каждую из восемнадцати глав собственным органом тела, цветом, символом, временем действия, местом, наукой или искусством и — что важнее всего — уникальным литературным стилем. Об этой схеме он рассказал другу Фрэнку Баджену (так называемая «схема Гилберта»; существовала и более ранняя «схема Линати»). Формально главы не озаглавлены, но в критике за ними закрепились гомеровские названия. Пройдём по ним.

Поэпизодный пересказ: восемнадцать глав одного дня

Часть первая: Телемахия (главы 1–3, Стивен)

1. «Телемах» (8 утра, башня Мартелло в Сэндикуве). Толстяк Бак Маллиган — циничный студент-медик, пародия на самого Джойса, — бреется на крыше башни, пародируя мессу, и потешается над Стивеном: «Страх — это собачий страх Усупа». Стивен живёт здесь с Маллиганом и английским студентом Хейнзом; ночью Хейнс в бреду напугал их выстрелом и криком о «чёрной пантере». Стивен не может простить Маллигану шутки над умирающей матерью, которая просила сына помолиться за неё — Стивен, отпавший от веры, отказался. Тема вины перед матерью станет сквозной. Утром приходит молочница — символ старой Ирландии; англичанин Хейнс разглагольствует об «дикости ирландцев», и Стивен произносит ключевую фразу: «История — это ночной кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться». В финале Маллиган забирает у Стивена ключ от башни и деньги — акт узурпации, зеркалящий гомеровских женихов.

2. «Нестор» (10 утра, школа в Далки). Стивен ведёт урок истории о Пирровой победе, затем помогает нерадивому ученику Сирилу Сардженту с арифметикой — редкий момент человеческой теплоты: он видит в мальчике себя, «тощего и слабого», и думает о том, что любовь матери — единственное, что, возможно, подлинно в мире. Директор Гаррет Дизи — юнионист и антисемит, пишущий письмо о ящуре в газеты, — читает Стивену нотации о бережливости и Англии («Англию погубили евреи… они согрешили против света»). Стивен произносит вторую ключевую фразу романа: «Бог — это крик в улице», и добавляет, что Бог — «крик всего сущего в самом себе». Дизи называет Ирландию единственной страной, которая «никогда не порабощала женщину» — ирония Джойса над самолюбованием ирландцев.

3. «Протей» (11 утра, пляж Сэндимаунт). Первая вершина джойсовского модернизма: сплошной поток сознания Стивена, гуляющего по берегу. Он наблюдает прилив, собак, мусор, «собачий труп», размышляет о Аристотеле и платоновских идеях, о превращении материи, о языке и происхождении слов. Проверяет, цел ли носовой платок (да — знак того, что реальность всё же существует), сочиняет в уме стихи о таинственном городе. Мимо проходит он же в воображении — и трое: мужчина и две женщины с ракушками. Глава о «морфе» — вечном изменении формы, как морской бог Протей. Здесь же Стивен мысленно возвращается к смертному одру матери — образ, который будет преследовать его до финала: «Агент-таинственность пришёл в наш мир».

Часть вторая: Одиссея (главы 4–15, Блум)

4. «Калипсо» (8 утра, Экклс-стрит, 7). Знаменитое вступление Блума: «Съесть внутренности скотов и птиц господин Леопольд Блум любил с большим аппетитом». Он готовит завтрак — свиную почку, жарит её с наслаждением, читает письмо от дочери Милли, приносит жене (которая остаётся в постели) поднос с чаем и почтой: там письмо от импресарио Блейза Бойлана, и Блум всё понимает. Он идёт на почту, получает по абоненту «Генри Цветок» любовную записку от Марты Клиффорд, нюхает её мыльный дух, прячет в шляпу. Возвращается, сидит в уличном сортире с газетой — сцена, которая шокировала первых читателей своей «низменностью», но для Джойса это утверждение тела как законной территории литературы. Затем вспоминает о похоронах Падди Дигнама в одиннадцать.

5. «Лотофаги» (10 утра, центр города). Блум идёт через город, и всё вокруг погружает в дрёму: парная баня, аромат мыла в аптеке (он покупает лимонное мыло — оно будет лежать в кармане весь день как талисман), сладострастное письмо Марты, полумрак церкви, где он наблюдает за прихожанами и думает о таинстве причастия с любопытством этнографа: «Съешь это: его кровь». Название отсылает к лотосам — плодам забвения; глава построена вокруг мотива наркотического усыпления: религия, реклама, ванна, еда как способы не думать о боли (измена жены, смерть сына Руди).

6. «Аид» (11 утра, кладбище Гласневин). Похороны Падди Дигнама. Блум едет в карете с Мартином Каннингемом, Пауэром и Стивеном Дедалом (которого не узнаёт — отец Стивена, Саймон, упоминается как певец; так первая нить будущих «отца и сына» завязывается незаметно). По дороге — встречи: Бойлан на велосипеде, Стивен, идущий пешком, сумасшедший, бросившийся под карету. На кладбище Блум мысленно спорит с антисемитскими колкостями Хейнса, наблюдает похоронные ритуалы (священник Джон Коффи — «пузатый бегемот»), могилы детей, самоубийц, «мёртвый дом». Ключевые размышления: о смерти как о забвении и расточительстве, о том, что кремировать тела было бы практичнее, о нерождённом ребёнке, о сыне Руди, умершем в одиннадцать дней («Лучше бы не родился»). Финал — знаменитая фраза: «Он очень даже недурно покончил с собой, старина Дигнам». Блум думает о Мине Пьюрифой — и о том, что жизнь всё-таки сильнее смерти.

7. «Эол» (полдень, редакция газеты «Фрименс джорнэл»). Глава, разбитая на короткие фрагменты с газетными заголовками — приём, пародирующий риторику и пустословие прессы. Блум пытается продать рекламный макет «Скрещённые ключи», но владелец газеты Кроуфорд, увлечённый спором о красноречии, прогоняет его. Здесь же Стивен рассказывает притчу о двух дублинских старухах, поднявшихся на колонну Нельсона, чтобы съесть сливы и выплюнуть косточки — «Дублин с высоты птичьего полёта». Юристы и журналисты упражняются в ораторском искусстве; Джойс показывает, как язык служит не истине, а самолюбованию. Бойлан появляется и договаривается о рекламе — Блум униженно пытается пристроиться к его заказу. Стивен уходит с редактором пить, Блум — за ними; их пути расходятся на минуту.

8. «Листригоны» (час дня, обед). Глава, написанная от начала до конца в ритме пищеварения: Блум голоден, и проза становится плотной, перистальтической. Он заходит в ресторан Бёртона — и бежит оттуда: вид жующих мужчин вызывает отвращение («Люди ели людей. Вот так. Почему? Их мясные глаза»). Вместо этого — скромный паб Дэви Бирна: сыр горгонзола и бургунди, «лёгкая еда». Разговор о Дигнаме, о его вдове, о том, что Блум помогает семье (мы узнаём: он организовал подписку). Встречает старого знакомого Нозера Флинна и бывшего однокашника Банти Лайонса; мимо проходит Бойлан — Блум «прячется» от мысли о встрече жены и любовника (в 16:00 у них назначено свидание). Финал: чтобы избежать Лайонса, которому он случайно подал ложную надежду насчёт выигрышной лошади (мотив, который взорвётся в главе «Цирцея»), Блум заходит в Национальную библиотеку.

9. «Сцилла и Харибда» (14:00, Национальная библиотека). Центральный интеллектуальный эпизод: Стивен излагает собранию литераторов (Расселл/А.Е., Джон Эглентон, Лучи Бест, Маллиган — который всё опошляет) свою теорию о Шекспире и «Гамлете». По Стивену, Шекспир — одновременно призрак старого короля и принц Гамлет; смерть сына Хамнета и измена жены Шекспира Энн Хэтэуэй с его братьями — ключ к трагедии. Теория — зеркало всего романа: вопрос об отцовстве. «Отцовство в юридическом смысле — это фикция», — говорит Стивен, но именно отцовство (реальное, воображаемое, духовное) становится главной темой «Улисса». Блум входит в библиотеку в поисках старой газеты — и на секунду расходится со Стивеном в дверях; они почти встретились. Эглентон резюмирует: «От этой теории кто-нибудь умрёт». В финале Маллиган предупреждает Стивена: Блум — педераст (слух), а Бойлан собирается «навестить» Молли. Стивен отвечает: «Что ж, если даже он это сделает… я его не боюсь». Между Сциллой (мистический платонизм А.Е.) и Харибдой (циничная реальность Маллигана) Стивен выбирает путь — «мимо».

10. «Скалы, сталкивающиеся в открытом море» («Блуждающие скалы», 15:00, весь Дублин). Уникальная глава-мозаика: девятнадцать коротких фрагментов, в которых почти все персонажи романа на мгновение пересекаются в городском пространстве — вице-король едет через Дублин, священник Корли собирается соблазнить служанку, Бойлан покупает Молли цветы и фрукт для пикника, Стивен покупает книгу на развале, Блум бросает монету слепому, Патрис Дигнам-младший вспоминает похороны отца, Молли лежит в постели и читает роман. Дублин сам становится героем: город показан как живой организм, единый поток, в котором судьбы переплетаются, не зная друг о друге. Глава — сердце того, что Джойс назвал «эпосом тела»: обычная городская жизнь достойна гомеровского размаха.

11. «Сирены» (16:00, отель «Ормонд»). Самая музыкальная глава: написана по принципам фуги, с увертюрой из обрывков фраз, которые позже прозвучат целиком. В баре отеля поют баритон Саймон Дедал (отец Стивена) и слепой настройщик; официантки-«сирены» Бронзовая и Златовласая флиртуют с посетителями. Блум обедает, пока Бойлан уезжает на свидание с Молли — мы слышим стук его коляски, звук, который будет преследовать Блума весь вечер. Блум пишет письмо Марте, слушает пение («Любовь — старая, старая песня»), и в момент, когда звучит финал патриотической баллады о Роберте Эммете, Блум… выпускает газы. Джойсовская ирония достигает пика: высокое и телесное слиты в одном аккорде. Ключевое слово главы — «Done» («готово»): измена совершилась, Блум это знает и принимает.

12. «Циклоп» (17:00, паб Барни Кирнана). Самая политическая и самая гневная глава. Повествование ведётся от лица безымянного циничного завсегдатая пабов; его грубая речь периодически прерывается гигантскими пародийными вставками — стилизациями под Библию, юридические документы, газетные репортажи, саги (всего более тридцати стилей): приём, который исследователи называют «гигантизмом». В паб входит «Гражданин» — озлобленный ирландский националист (прототипом считают Майкла Кьюсака), фанатик, разжигающий ненависть к англичанам и евреям. Когда Блум, мягко возражая, произносит: «Христос был евреем», — и объясняет, что любовь есть противоположность ненависти, Гражданин взрывается антисемитской тирадой («Где же его родина, спрашиваю я?» — «Моя родина Ирландия, — говорит Блум. — Я здесь родился»). Блум выбегает, спасаясь от брошенной жестянки; его «вознесение» пародируется в библейском стиле, как вознесение пророка Илии. Глава — об одноглазости всякой идеологии: циклоп видит мир одним глазом — nationalism, ненависть, исключение чужого. Блум — единственный «многоглазый».

13. «Навсикая» (20:00, Скалы Сэндимаунта). Глава, из-за которой роман судили за непристойность. Первая половина — сентиментальный дамский роман в стиле бульварной прозы: девятнадцатилетняя хромоножка Герти Макдауэлл сидит на берегу, мечтает о любви, позирует перед незнакомцем в тёмном. Вторая половина — выясняется, что незнакомец это Блум, который, глядя на неё, предаётся самоудовлетворению; после — знаменитый перелом стиля: романтическая проза сменяется усталым, приземлённым внутренним монологом Блума («Так. Ну вот…»). Блум размышляет о женщинах, о менструации, о Молли, пишет письмо Марте палочкой на песке и стирает его, слышит колокола и вспоминает: в 1888 году Молли бросила ему платок с Мулингарской скалы — здесь же, на этом пляже. Параллель с гомеровской Навсикаей доведена до предела: нимфа и герой встречаются, но не соединяются; это сцена о взгляде, желании и недостижимости. Джойс защищает право литературы говорить о теле и желании женщины — без ханжества и без пошлости, но суд 1920 года увидел лишь «пошлость».

14. «Быки Солнца» (22:00, родильный дом). В Национальном родильном доме Блум навещает роженицу Мину Пьюрифой (её девятый ребёнок едва не убил её); там же пьянствует компания, к которой присоединяется Стивен. Центральный приём: стиль прозы развивается вместе с эмбрионом — от архаичной латинизированной аллитеративной прозы через средневековье, Дефо, Стерна, Диккенса, Карлейля, Ньюмена — к современному сленгу и «младенческому» лепету финала. История английской литературы разыгрывается как роды. Тема главы — святость зародыша, грех против будущего: пьяные богохульствуют, Стивен — в отчаянии, он кричит, что «Бог мёртв» и сам в этом виноват; Блум, единственный трезвый и сострадательный, пытается защитить Стивена от компании, как Одиссей — спутников от быков Солнца. Но защита не удаётся: Стивен уходит с Линчем в ночь, и Блум, из жалости и тревоги, следует за ним — как отец за сыном.

15. «Цирцея» (полночь, квартал красных фонарей). Кульминация романа: 200 страниц, написанных в форме экспрессионистской пьесы — с ремарками, галлюцинациями, превращениями. Реальность плавится, и наружу выходит всё подавленное. Блум и Стивен приходят в бордель Беллы Коэн. Стивен, пьяный, разбивает люстру, кричит «Nothung!» (меч Зигфрида из «Кольца» Вагнера) — и видит призрак матери в саване, упрекающей его; Блум пытается заслонить его. Блум сам проходит через серию масок: он становится лорд-мэром Дублина (речь о реформах — свободная любовь, отмена смертной казни, обязательный труд для всех), затем его судят по абсурдным обвинениям (многожёнство, фальшивомонетничество), затем он превращается в женщину и испытывает «роды», затем — в поросёнка, затем унижен хозяйкой борделя. Сквозь фарс проступает подлинное: Блум вспоминает сына Руди («Руди. Ты меня узнаёшь?»), свои измены, страхи, стыд перед Молли. В финале Стивен теряет сознание, Блум приводит его в чувство, даёт воды, заботится о нём — момент, который критики называют подлинным «признанием отцовства»: Блум, чей сын умер, и Стивен, чей отец — пьяница, находят друг друга. Они выходят под звёзды.

Часть третья: Ностос (главы 16–18, возвращение)

16. «Эвмей» (1:00 ночи, ночлежка извозчиков). Самая умышленно «скучная» глава: усталая, многословная, изобилующая оговорками и неточностями — стиль истощённого сознания после бурь «Цирцеи». Блум и Стивен пьют какао в ночлежке Скин-зе-Гоута (бывшего фениана), слушают байки матроса Д. Б. Мёрфи (возможно, шарлатана), обсуждают Ирландию, политику, музыку. Блум приглашает Стивена переночевать у него дома — первое прямое приглашение. Глава о том, как слова лгут и истина ускользает в разговорах; но в этом усталом разговоре двух мужчин рождается странная дружба.

17. «Итака» (2:00 ночи, Экклс-стрит, 7). Самая странная по форме: глава-катехизис, написанная в виде 300 с лишним вопросов и ответов псевдонаучным языком — с математической точностью, астрономическими вычислениями, инвентаризацией содержимого ящиков и шкафов. Они возвращаются домой; Блум забыл ключ, влезает через окно; варит какао; они пьют. Выясняется: они уже встречались дважды — в детстве Блум видел малыша Стивена в колыбели. Блум предлагает Стивену остаться жить с ними — «схема» спасения: Стивен получит опору, Блум — сына-наследника, Молли — нового «наставника». Стивен отказывается — мягко, но окончательно: их отношения — «не отец и сын», а скорее «уходящий и остающийся». Они выходят во двор, стоят и мочатся рядом под звёздами (деталь, которую Джойс считал символом равенства людей перед космосом), затем Стивен уходит в ночь, Блум идёт спать в комнату, где Молли, по его догадке, после визита Бойлана переставила мебель. Финал главы — вычисление бюджета, перечисление содержимого буфета, и последнее: Блум засыпает. Но прежде Джойс даёт знаменитую сцену: Блум целует «тяжёлые ягодицы тяжёлой полной рыхлой жёлтой» Молли — жест всепрощающей, земной, негероической любви. Улисс вернулся домой и принял дом таким, каков он есть.

18. «Пенелопа» (глубокая ночь и рассвет). Финальный монолог Молли Блум — около сорока страниц текста, разбитого всего на восемь «предложений» (без знаков препинания). Молли полусонная размышляет: о Бойлане и его поцелуях, о Блуме — его странностях, его «порядочности», его слабости; о Гибралтаре и своём детстве; о поклонниках прошлого — лейтенанте Малви, теноре Бартоломео Д’Андреа; о смерти сына Руди («Если бы он жил, я бы не была одна»); о дочери Милли, о цветах, о менструации, о религии, о мужчинах вообще («Что им от нас нужно?»). И — о дне, когда Блум сделал ей предложение на холме Хоут: «Я дала ему взглядом понять, пусть снова попросит, да, и он спросил, хочу ли я, да, мой горный цветок, и я обвила его руками, да, и прижала его к себе, чтобы он почувствовал всю мою грудь, да, и сердце его билось как сумасшедшее, и я сказала да, хочу, да. Да» (в переводе Хоружего — каноническое «да я сказала да я хочу Да»). Монолог начинается и кончается без знаков препинания — как поток самой жизни, и это «да» — утверждение бытия, тела, любви и изменчивости, которым Джойс завершает свой эпос о человеке, вернувшемся домой.

Главные темы и идеи

1. Обыденность как эпос

Переворот Джойса: не боги и цари, а рекламный агент, учитель и певица достойны эпической формы. Одиссей страдал и странствовал десять лет; Блум покупает почку, ходит на похороны и терпит измену жены — и это, утверждает Джойс, не меньший подвиг. «Я хочу дать картину Дублина столь исчерпывающую, что если город однажды исчезнет с лица земли, его можно будет восстановить по моей книге», — писал автор. Эпос everyday: героизм — в терпении, доброте и способности прощать.

2. Отцовство и сыновство

Тема, идущая из биографии Джойса (сложные отношения с отцом-пьяницей) и из смерти его внука… точнее — из смерти его собственного брата Джорджа и личного опыта отцовства. Блум потерял сына Руди и обречён на бездетность; Стивен задыхается от «узурпатора»-отца Саймона и от вины перед матерью. Их встреча — попытка исцеления: не юридическое отцовство («фикция», по Стивену), а отцовство как выбор, забота, любовь. В «Цирцее» Блум кричит: «Руди! Ты меня узнаёшь?» — и ответ: молчание. Исцеление неполное — но оно возможно лишь через другого человека.

3. Тело против абстракции

Джойс вернул литературе тело — со всеми его функциями, желаниями, запахами и смертностью. То, что викторианская проза стыдливо обходила, у Джойса становится философией: думать — значит быть телом. Отсюда и скандалы о непристойности, и отсюда же — глубина: Блум, думающий о смерти на кладбище, о пищеварении, о родах, — человек, который принимает человеческое целиком. «Циклоп» (одна идея), «Сирены» (одно чувство), «Эол» (одни слова) — все однобоки; полнота — у Блума.

4. Язык как главный герой

Каждая глава говорит своим языком: газетные заголовки, научный катехизис, музыкальная фуга, сценическая пьеса, поток сознания. «Улисс» — это энциклопедия стилей английского языка и одновременно демонстрация того, что язык не прозрачное стекло, а материал, который формирует мышление. Читатель учится видеть, КАК говорит текст — и через это понимает, как устроено всякое сознание.

5. Ирландия: любовь и паралич

Роман написан эмигрантом с «двойной ненавистью» — к Британии, угнетающей Ирландию, и к Ирландии, добровольно парализованной католицизмом, национализмом и самоопьянением (мотив, начатый ещё в «Дублинцах»). Блум — еврей (точнее, сын венгерского еврея, крещённый протестантом), вечный чужак, которого спрашивают: «А вы кто по национальности?» — «Ирландец, — говорит Блум. — Я родился в Ирландии». Его космополитизм, мягкость, разум — ответ Джойса на «циклопизм» всякого шовинизма.

6. Время и вечность

Действие уложено в 18 часов — но вмещает прошлое героев (Гибралтар, смерть Руди, юность Стивена), миф (Одиссея), историю (Ирландия, Шекспир) и будущее (Милли, «схема» Блума). В «Итаке» вселенная измеряется с точностью до секунды — и в то же время растворена в звёздах. Один день = вся жизнь = вечность: формула модернистского эпоса.

Стилистические открытия: почему это важно

• Поток сознания — Джойс довёл технику внутреннего монолога (начатую Дюжарденом и подхваченную Вулф и Фолкнером) до совершенства: синтаксис следует не грамматике, а движению мысли.
• Смена регистра внутри главы — «Циклоп» и «Быки Солнца» показали, что один текст может содержать десятки стилей, и это не пародийная игра, а способ передать многоголосие мира.
• Монтаж и коллаж — «Блуждающие скалы» предвосхитили кинематографический монтаж: параллельные линии времени и пространства.
• Лейтмотивы — система повторяющихся слов, предметов (лимонное мыло, картофель-талисман матери Стивена, «метемпсихоз» Молли), звуков и фраз, связывающих главы, как в музыке Вагнера.
• Читатель как соавтор — текст намеренно затемнён; Эко называл «Улисса» «открытым произведением»: смысл достраивается читателем. Отсюда — целая индустрия комментариев (Гилберт, Гиффорд, Эллманн, «Ulysses Annotated»).

Практические выводы: как читать «Улисса» и зачем

Зачем читать

1. Это тренировка мышления. Ни одна книга не учит так видеть, как устроены язык, сознание, пропаганда («Эол»), ненависть («Циклоп»), самообман («Навсикая»).
2. Это книга о доброте. За всем экспериментом — история о том, как два одиноких человека на одну ночь становятся семьёй, и как муж прощает жену. Блум — самый мягкий герой в мировой литературе XX века, века, познавшего две мировые войны.
3. Это прививка от фанатизма. «Циклоп» — лучшее описание идеологической одноглазости, написанное до наступления тоталитарных эпох, и, увы, не устаревшее.
4. Это просто очень смешно. О «Улиссе» забывают говорить главное: это одна из самых комичных книг на свете — от пука в баре до «родов» Блума в борделе.

Как читать: практические рекомендации

• Не бойтесь пропускать. Джойс сам советовал: если место непонятно — читайте дальше; книга спроектирована так, чтобы «держать профессоров веками занятыми спором о её смысле». Понимание приходит волнами.
• Используйте путеводитель. Классика жанра — «The New Bloomsday Book» Гарри Блахмана (глава за главой, просто и коротко), а также биография Ричарда Эллманна о Джойсе. На русском полезен перевод С. Хоружего с его комментариями.
• Читайте по главе в день — и вслух. Текст Джойса музыкален: «Сирены» и «Цирцею» почти невозможно понять глазами, не услышав.
• Начните с «Портрета художника в юности» — чтобы знать, кто такой Стивен Дедал.
• Отмечайте 16 июня. Bloomsday во всём мире празднуют чтениями, прогулками по дублинским маршрутам героев и почками на завтрак. Это единственный в мире праздник, посвящённый одному дню одного вымышленного человека, — и в этом весь Джойс.

Наследие: что «Улисс» сделал с литературой

Влияние романа измерить невозможно — оно тотально. Вулф («Миссис Дэллоуэй») и Фолкнер («Шум и ярость») развили технику внутреннего монолога; Набоков назвал «Улисса» величайшим романом XX века (и читал его студентам, несмотря на публичное брюзжание); Борхес восхищался финальной главой; латиноамериканский «магический реализм», постмодернистская игра (Пинчон, Эко, Барт), «репортаж одного дня» у множества авторов — всё восходит к Джойсу. В Ирландии «Улисс» стал национальным достоянием: рукопись и издания хранятся как реликвии, Дублин живёт Bloomsday с 1954 года. Роман переведён практически на все европейские языки; русский перевод Сергея Хоружего (1989–1994) — сам по себе памятник переводческого искусства, а существовавший ранее перевод В. Хинкиса и С. Радлова показывает, как по-разному можно слышать этот текст.

Заключение

«Улисс» — это книга-парадокс: самый трудный роман столетия оказывается в финале книгой о самых простых вещах — о завтраке, похоронах, усталости, прощении и «да». Джойс взял гомеровского хитроумного странника, снял с него доспехи, одел в котелок и пальто и провёл по Дублину 1904 года — чтобы доказать: подлинная Одиссея происходит не на море, а в человеческом сознании за один обычный день. Блум не убивает женихов — он молча уступает им дом и всё же возвращается туда, где его ждут. Он не завоеватель — он человек, который «любит жизнь». И финальное «да» Молли — не оправдание измены, а утверждение текучести, плоти и любви вопреки смерти. Прочитать «Улисс» — значит однажды увидеть свой собственный день глазами эпоса. А это, если подумать, и есть та цель, ради которой существует литература.